Обломов

Признаться, моя «рецензия» на «Обломова» превратилась в затянувшуюся собственную прокрастинацию. Дни тянулись, а вместо осмысленного текста были лишь крики «За-хар!», зевота и поиски мифической бумажки, на которой вроде бы было записано важное слово. Сюжет в итоге свёлся для меня к одному ощущению: вечное откладывание, благостная леность и уверенность, что всё как-нибудь напишется само. Время пролетает, вечер сменяет утро, а герой (как и я с этой рецензией) всё так же неподвижен, утешая себя завтрашним днём. С Штольцем приходит понимание: это не «похрусти» и не «прокрусти», а самая обычная прокрастинация, которая разъедает и Обломова, и читателя, заметившего в себе те же черты. Захар то незаменим, то бесконечно зовётся, то и вовсе ставится под сомнение: был ли он вообще? На фоне всего этого особенно притягателен тихий мир Агафьи, где не требуют ни рецензий, ни подвигов, лишь позволяют спокойно лениться и любоваться её «милейшими локотками». В итоге вместо строгого разбора книги — личный опыт затянувшейся лени. И именно поэтому «Обломов» попадает точно в цель: дочитал, всё понял, но рецензию чуть не проспал.

Перечитываю «Обломова» уже в третий раз — в школе, после института и теперь — и каждый раз роман буквально переворачивает всё внутри, но по-разному. Если в юности я легко делила персонажей на «правильных» и «ошибочных» и почти не сомневалась, как стоит их оценивать, то сейчас это ощущение ясности полностью исчезло. Теперь меня задевает буквально каждый герой: раздражаюсь, спорю с ними мысленно, но тут же чувствую ком в горле и жалость — и к Обломову, и к Штольцу, и к Ольге, и к Агафье Матвеевне. Особенно неожиданным стало то, как часто я узнаю себя в строках романа. Гончаров слишком честно раскладывает по полочкам то, что я обычно пытаюсь смягчить в собственном характере. «Обломовщина» по‑прежнему кажется бедой — вязким болотом, которое парализует волю, желания, чувства. Но если раньше я только осуждала, то теперь понимаю, насколько сама к этому склонна: не будь семьи, работы, друзей, с удовольствием бы лежала, читала, что‑нибудь писала и даже не замечала бы пыли вокруг. От этого героя не перестаёт трогать его доброта и душевность, но я всё равно ясно вижу: так жить нельзя. Вопрос, которым хочу задать своим десятиклассникам, крутится вокруг формулировок: «жить, совершая добро» и «жить, не совершая зла» — в «Обломове» это постоянно всплывает. Взгляд на персонажей тоже сместился: Штольц и Ольга уже не кажутся безупречной парой, в их рациональной правильности есть что‑то тревожащее. Зато Агафья Матвеевна, почти не запомнившаяся в прошлые разы, теперь вызывает огромное сочувствие и желание её поддержать. В итоге Гончаров снова заставил меня пересмотреть привычки и убеждения, выйти из режима автоматических действий и чуть честнее взглянуть на собственную жизнь. Классика сработала как сильный встряхивающий сигнал.

Прочитал «Обломова» спустя годы после школы и неожиданно погрузился с головой – это оказалось совсем не скучная «обязаловка», а почти физическое переживание мира Ильи Ильича, «суицида на диване». Больше всего зацепила сама вселенная Обломовки: это не просто лень и апатия, а замкнутый золотой круг вечной сиесты. Лето, когда под квас гоняешь мух по поверхности кружки, зима с няниными сказками про медведя, плавная смена времён года по азиатски цикличному кругу – вечное «О», перекатывающееся во времени. И в эту мягкую, сонную вечность вдруг врывается фраза: «Антипка! Закладывай пегую: барчонка к немцу везти!» – и сразу понимаешь: начинается изгнание из рая. На этом фоне Штольц воспринимается как холодный экспериментальный образец. Его, конечно, с восторгом приняли революционные демократы и советская школа, но сейчас он кажется чем-то вроде iPad: идеально функционирует, а сердце не бьётся. Его «позитивная программа» за полтора века выглядит уже если не сомнительно, то точно не безупречно. Тем более что историю рассказывает литератор «с апатичным лицом» в пересказе Штольца: как тот сколотил капитал, чем занимался в бесконечных путешествиях – почти не ясно. Обломов при этом, при всей его пассивности, вызывает несравненно больше человеческого сочувствия, чем этот безостановочный мотор. Для меня «Обломов» – не социальный памфлет о ленивом барстве, как его долго преподавали, а тончайший психологический роман о гибели не «типа», а живого человека, который не желает играть по навязанным правилам и из последних сил пытается жить по своим. И на такую внутреннюю несогласие уходит не меньше энергии, чем на внешнюю «разумную деятельность». Илья Ильич в чём‑то перекликается для меня с Жюстин из «Меланхолии», но это уже совсем другой разговор.

Люли-люли "обломати"

«Обломов» Ивана Гончарова прошёл мимо меня в школе совершенно незамеченным, а сейчас я понимаю, насколько многое тогда упустила. Поймала себя на мысли, что жалею, что не пошла на филфак – там такие книги читают почти по обязанности, и это было бы прекрасной «обязаловкой». Мир Обломова оказался удивительно близок «диванным» людям. Я порой чувствую, что во мне не вода, а обломовский диван процентов на шестьдесят. Прихожу домой, делаю вид, что не очень-то к нему стремлюсь, но в итоге он всё равно побеждает. Правда, пока я мысленно в халате Ильи Ильича, всё же успеваю что-то полезное сделать – хоть полы вымыть. Особое удовольствие доставил слог Гончарова. Русский язык у него буквально «звучит», тексты хочется слушать и смаковать. Да, описаний много, и понимаю, что не каждому такое по вкусу, да и в подростковом возрасте вряд ли оценила бы это так же. Порадовало и то, что помимо размышлений о лени и созерцательности здесь есть и любовная история: Илья Ильич почти ничего не предпринимая, умудряется влюбить в себя двух совершенно разных женщин — и по происхождению, и по взглядам. Плюс мощная тема мужской дружбы, выдержавшей любые испытания. В итоге «Обломов» для меня теперь не скучная классика, а живая, глубокая и удивительно человечная книга.

Кажется, в школе я уже пробовала читать «Обломова», но в памяти ничего не осталось. Зато теперь роман Гончарова произвел на меня сильнейшее впечатление: написано ярко, читается легко, хотя в начале пришлось терпеливо продираться сквозь очень натуралистичные сцены барской лени самого Обломова, от которых местами передергивало. Затем следует знаменитая глава об обломовщине, где то же самое бездействие доведено до семейного и почти всесословного масштаба — жесткая и в то же время забавная сатира не только на Россию тех лет, но и, кажется, на человеческую природу вообще. Не до конца приняла противопоставление «немец — русский». Немцы-штольцы показаны вечными тружениками ради самого процесса, словно белки в колесе, а русские-обломовы — полулежащими мечтателями с «кристальной душой» и великими планами, которые так и остаются в голове. Мне ближе мысль о личных чертах, а не о менталитете нации: за державу немного обидно. При этом сам Штольц оказался мне интереснее Обломова, как бы благороден ни был последний — какая польза от его тонкой души, если лень и отсутствие инициативы перечеркивают даже возможность жениться? Любовная линия во второй трети романа вызвала вопросы. То, что происходит между Ольгой и Обломовым, я с трудом могу назвать любовью. У Ольги это похоже на реакцию на уязвленное самолюбие, у Ильи Ильича — на вялое чувство человека, у которого «гореть» уже нечему. Их роман выглядит скорее красивой игрой и «вздыханиями при луне», чем тем самым чувством, которое рождается после совместно съеденного «пуда соли». Картина возможной семейной жизни Ольги с Обломовым — бесконечное переползание дней, застрявшее время, ожиревшая матрона с пирогами — вызывает у меня почти физический ужас. И я полностью согласна со Штольцем: их любовь возможна только если бы Обломов стал другим человеком, а значит — никогда. Сейчас я целиком на стороне Штольца. Его бесцельная подчас активность все равно лучше неподвижности: это хотя бы движение, ветер, попытка развиваться. Да, его зрелые мечты об общественных проектах и школах местами отдают прожектерством, но разве это плохо? У «деятелей» мечты воплощаются в делах, а не в лежании на диване. Другое дело, что и тут важна мера: насильственная забота быстро начинает раздражать. В очередной раз поражаюсь русской классике: какой там психологический слой! Пока читаешь, постоянно натыкаешься на живые, точные моменты и удивляешься, как раньше они проходили мимо. «Обломов» в итоге оставил сильное, почти оглушительное послевкусие.

«Обломов» Ивана Гончарова оставил у меня странное, но очень современное ощущение: роман о России XIX века неожиданно точно описывает поколение «диванных лежебок». Исторические споры вокруг книги известны: Николай Добролюбов видел в конфликте Обломова и Штольца столкновение крепостной и пореформенной России, Дмитрий Писарев — вечный тип апатичного человека, а советские критики делали акцент на классовом противостоянии «нового человека» и праздного барина. Пока страна металась между реформами и традицией, роман читали как притчу о «спящей» России. Но со временем главное в книге всё яснее смещается к теме личной несменяемости. Обломов — как постаревший пушкинский Онегин: всё уже было — служба, свет, романы, а теперь остались халат, диван, ворчливый Захар, липкие приятели вроде Тарантьева и ленивые мечты о «лучшей жизни». В снах ему мерещится утраченный рай детства и родовое имение, которое требует немедленного хозяйского вмешательства. Давят письма о разорении, угрозы выселения, дурные прогнозы доктора — но дальше планов дело не идёт. Штольц пытается вытащить друга в «настоящую жизнь» и передаёт его, по сути, на перевоспитание Ольге Ильинской. Ольга влюбляется в его возможное будущее, Обломов — в вымышленный идеал женщины, но оба видят не живого человека, а проект. Он боится ответственности, общественной роли, унизительных сторон любовной истории и тянет время, пока не отступает к тихой, приземлённой Пшеницыной, почти материнской фигуре. В финале складывается ощущение, что изменить свой ход жизни Обломов не мог и, может быть, не должен был. Его лень не делает его злым или опасным, в нём до конца сохраняется чистота. Вмешательство Штольца кажется лишним, а отказ «проснуться» — сознательной попыткой не раствориться «в толпе».

«Обломов» Гончарова оставил у меня не просто сильное впечатление — после него долго не можешь отпустить собственные мысли. Роман вроде бы о ленивом барине, но на самом деле о смысле действия и бездействия, о том, стоит ли вообще трогать то, что кажется застывшим навеки. Мир Обломова и Штольца — это два полюса. Обломов, воспитанный в Обломовке, живёт в состоянии «недеяния», а не банальной лени: для него бездействие — естественная норма, попытка не участвовать в бессмысленной суете. Штольц же действует ради самого движения, не всегда понимая, куда и зачем идёт. Попытка их «починить» — будь то крыльцо в Обломовке или душа Ильи Ильича — часто только ломает окончательно. В этом есть и намёк на русскую историю с её реформами, после которых нередко становилось лишь хуже. Персонажи здесь невероятно живые. Лично мне ближе Обломов, хотя понимаю, что без Штольца и Ольги он бы просто тихо угас. Ольга, Ильинская — та, что любит и Обломова, и Штольца, причём по-разному, и её любовь к Илье похожа на попытку спасти редкий вид, а не просто романтическое чувство. Их отношения — почти учебник любви: страхи, ошибки, письма, надежды. Пшеницына даёт Обломову тихое земное счастье и смысл, а Захар — его тень и двойник, ещё более «обломовский» Обломов, любящий барина до конца. Даже счастье Ольги и спокойствие Обломова показаны как два разных исхода исполнения мечты: она находит новый смысл, он — окончательный покой. При всём этом сюжет прост до неприличия, а длинные психологические пассажи порой утомляют. Но именно глубина характеров, трагедия несбывшейся и всё же существующей любви, влияние детства и среды делают роман для меня особенным. «Обломов» уверенно вошёл в список тех книг, к которым хочется возвращаться, даже если сам в чём-то похож на их героя.

«Обломов» Ивана Гончарова оказался для меня неожиданно личной книгой: читаешь о лени, апатии, безволии героя – и временами с ужасом видишь в этом себя. Мир романа построен вокруг «обломовщины» – не просто черты характера Ильи Ильича, а целого уклада жизни. Деревня с говорящим названием, где «ели незаработанный хлеб», где никого не учили ни труду, ни ответственности, сформировала Обломова таким, какой он есть. Сцена, где четырнадцатилетнему Илюше Захар, как нянька, натягивает чулки, а мальчик лениво подставляет ноги и еще пинает его, – яркий символ этого воспитания. Позже Штольц точно подведет итог: «Началось с неумения надевать чулки и кончилось неумением жить». Обломов при этом не глуп и не злой, душа у него «как хрусталь», но он не в силах вырваться из дивана и халата, которые будто приковали его к прошлой жизни. Ольга с ее любовью и надеждами, деятельный Штольц, преданный, хоть и ленивый Захар, заботливая, но простоватая Агафья Матвеевна – все словно по-своему пытаются его спасти. Даже халат становится важной деталью: исчезает, когда он «оживает» рядом с Ольгой, и возвращается, когда он снова сдается и погружается в уютную неподвижность. Для меня роман стал не только социальным портретом барской среды, но и болезненным зеркалом. На каких-то страницах так хотелось отложить книгу и немедленно изменить собственную жизнь. В этом, кажется, и сила «Обломова» – он не просто рассказывает историю, а подталкивает к движению.

Кто необходим будущей России - деятельный Штольц или созерцательный добряк - ленивец Обломов?

«Обломов» Ивана Александровича Гончарова оставил ощущение очень честного и глубокого взгляда на русскую жизнь накануне отмены крепостного права. Роман словно разворачивает перед читателем целую эпоху — с её бытом, нравами и внутренними противоречиями. Центр книги — два главных героя: Илья Ильич Обломов и Андрей Иванович Штольц. Через них Гончаров задаёт главный вопрос: на ком должно держаться общество в России — на «Штольцах» или на «Обломовых»? Обломов вырос в Обломовке, в атмосфере патриархальных устоев, сна и праздности. Там ценили сытый обед и крепкий сон, а не труд. Взрослый Илья Ильич мечтает о спокойной жизни, преобразованиях, счастливом браке, но дальше грёз дело не идёт. Он не приемлет суеты, любит покой и тишину — и при этом остаётся удивительно чистым, добрым, наивным человеком. Его немой вопрос «А жить-то когда?» звучит и к нам: в вечной спешке мы действительно редко просто живём. Штольц — его полная противоположность. Воспитанный отцом-немцем и русской матерью, он вобрал и строгость, и духовность. Привык к труду, самодисциплине, но не чужд искусству и чувствам. Это деятельный, энергичный, уверенный человек, которому важно движение вперёд, развитие, путешествия, общение. Мне кажется, будущее не за одним из них по отдельности, а за их внутренним «союзом»: за соединением штольцевской активности с обломовской душевной глубиной и мягкостью. Важно не утратить доброту, искренность и чистоту Обломова, но и не отказаться от решительности и целеустремлённости Штольца. Только так общество может быть живым и человечным, не забывая своё прошлое и всё-таки двигаясь вперёд.