Крейцерова соната

Аннотация

Наверняка в поездках вам доводилось слышать множество откровенных признаний? Один из персонажей повести, вдохновленный беседой о любви, делится своей личной историей. Это рассказ, начавшийся с радости и наслаждений молодости, а завершившийся убийством. История его жизни — это шокирующее повествование о том, как он убил свою любимую жену. Что же на самом деле представляет собой брак, и действительно ли миллионы людей счастливы в супружестве? Лев Толстой исследует вечные вопросы любви и морали, размышляя о сложной природе человеческой психологии.

Читает:Валерий Войтенко

Рецензии

Неоднозначно

«Крейцерова соната» Льва Толстого произвела на меня тяжёлое, противоречивое впечатление. Особенно заметен контраст с недавно прочитанным «Семейным счастием», где тот же автор рисует почти идиллию брака, взаимопонимание и христианскую любовь. В «Крейцеровой сонате» Толстой словно разворачивает эту картину наизнанку. Институт семьи и брака здесь показан чем-то противоестественным, почти враждебным человеческой и христианской природе. Через исповедь Василия Позднышева звучат обвинения: брак якобы узаконивает разврат, отменяет воздержание, навязывает детей как источник страданий, а не радости. Любовь, по его словам, сводится к физическому влечению, хотя он и пытается говорить о «родстве душ» — но из самого текста видно, что либо он не понимает себя, либо сознательно лжёт слушателю. Переживания Позднышева местами выглядят карикатурно: любовь у него заканчивается на четвёртый день брака, разговоров с женой нет, зато остается гордость за то, что женился по любви, а не по расчёту. Женщины обвиняются во всём: будто бы живут лишь ради того, чтобы заманить мужчин в брак, а их способности и таланты — всего лишь приманка. К середине повести эти тирады утомляют, но к страшному финалу (о котором автор предупреждает почти сразу) становится ясно: перед нами не система убеждений, а вспышка ревности и уязвлённого самолюбия, к которым уже «прикручены» моральные теории. Некоторые детали выглядят неправдоподобно: и свобода передвижения преступника, и откровенная «вагонная» исповедь в поезде. Но идеи, которые Толстой поднимает, вырываясь из уст героя, сами по себе могли бы лечь в основу серьёзного разговора о нравственной чистоте, чистоте помыслов и жизни ради чего-то более высокого. Для конца XIX века подобные рассуждения, вероятно, были шоком. Сегодня, когда женщины не так связаны браком и зависят от мужей гораздо меньше, часть рассуждений устарела, однако тема внутренней чистоты и ответственности за свои желания всё равно остаётся живой. Оценка — 4/5.

— Lone

«Крейцерова соната» Льва Толстого производит ошеломляющее впечатление: будто открываются незнакомые прежде чувства и возможности, которым трудно дать внятное объяснение. Этот текст о браке, ревности и «вечной любви» звучит пугающе современно, несмотря на расстояние в век с лишним. Толстой показывает брак как социальный и плотской союз, где любовь легко подменяется желанием просто «быть женатым». Люди встречаются, ходят в кино и театр, живут вместе, а затем будто по инерции идут в ЗАГС, заводят детей, тонут в быте и, как ни странно, почти не меняются с толстовских времен. Развод у него выглядит не трагедией, а цивилизационным достижением, а представления о «великой любви» — плодом личной фантазии, которую при желании поддерживают романы и сорокаградусный помощник. Толстой беспощаден к иллюзиям, но в каждой фразе чувствуется гениальность. На фоне его прозы даже разговоры о женской измене и убийствах на этой почве — от Маргарет Митчелл до китайских жестоких обычаев — лишь подчеркивают, насколько глубоко он врезается в корень проблемы. Для меня «Крейцерова соната» — вершина Толстого, текст, который оправдывает его многословие в других книгах и заставляет иначе взглянуть и на брак, и на так называемую любовь.

— Frost

Когда-то я отмахивалась от «Крейцеровой сонаты» Толстого, а теперь понимаю, насколько ошибалась: текст оказался умным, дерзким и пугающе точным. Много лет назад подруга с лукавым блеском в глазах заявила, что вся реклама построена на сексе. Тогда мне это казалось преувеличением и лишь подтверждением её репутации любительницы пикантных историй. Сейчас уже очевидно: огромный пласт рекламной продукции паразитирует на сексуальности, а секс окончательно превратился в товар в обществе потребления. На этом фоне «Крейцерова соната» выглядит ещё более актуальной, чем во времена Толстого. Меня долго отталкивали чужие отзывы: Толстого обвиняли в мракобесии, женоненавистничестве, извращённом христианстве. Я, и без того не поклонница «Старца», избегала повода лишний раз разочароваться. Но, наконец открыв текст, получила мощный, честный и безжалостный взгляд на семейную жизнь. Узнала в нём многое из того, от чего когда-то клялась уйти, глядя на собственных родителей. Толстой говорит о пресыщении – и я вижу его сегодня повсюду, даже у совсем маленьких детей. Да, он местами перегибает в отношении музыки и плотской любви, и я не готова подписаться под каждым словом героя. Но книги и не обязаны вызывать полное согласие – достаточно, что хочется наслаждаться слогом и глубиной мысли. Признаю, была несправедлива к Толстому. Пожалуй, пора вернуться и к «Анне Карениной».

— Nix

Цитаты

В городе несчастным людям жить лучше. В городе человек может прожить сто лет и не хватиться того, что он давно умер и сгнил.

— Crow

Разврат ведь не в чем-нибудь физическом, ведь никакое безобразие физическое не разврат; а разврат, истинный разврат именно в освобождении себя от нравственных отношений к женщине, с которой входишь в физическое общение.

— Shadow

Удивительное дело, какая полная бывает иллюзия того, что красота есть добро. Красивая женщина говорит глупости, ты слушаешь и не видишь глупости, а видишь умное. Она говорит, делает гадости, и ты видишь что то милое. Когда же она не говорит ни глупостей, ни гадостей, а красива, то сейчас уверяешься, что она чудо как умна и нравственна.

— Rem

проститутки на короткие сроки – обыкновенно презираемы, проститутки на долгие – уважаемы.

— Zephyr

“Любовь есть исключительное предпочтение одного или одной перед всеми остальными”

— Zen

Нет того негодяя, который, поискав, не нашел бы негодяев в каком-нибудь отношении хуже себя и который поэтому не мог бы найти повода гордиться и быть довольным собой.

— Mist

– А жить зачем? Если нет цели никакой, если жизнь для жизни нам дана, незачем жить. И если так, то Шопенгауэры и Гартманы, да и все буддисты совершенно правы. Ну, а если есть цель жизни, то ясно, что жизнь должна прекратиться, когда достигнется цель. Так оно и выходит, – говорил он с видимым волнением, очевидно очень дорожа своей мыслью. – Так оно и выходит. Вы заметьте: если цель человечества – благо, добро, любовь, как хотите; если цель человечества есть то, что сказано в пророчествах, что все люди соединятся воедино любовью, что раскуют копья на серпы и так далее, то ведь достижению этой цели мешает что? Мешают страсти. Из страстей самая сильная, и злая, и упорная – половая, плотская любовь, и потому если уничтожатся страсти и последняя, самая сильная из них, плотская любовь, то пророчество исполнится, люди соединятся воедино, цель человечества будет достигнута, и ему незачем будет жить. Пока же человечество живет, перед ним стоит идеал и, разумеется, идеал не кроликов или свиней, чтобы расплодиться как можно больше, и не обезьян или парижан, чтобы как можно утонченнее пользоваться удовольствиями половой страсти, а идеал добра, достигаемый воздержанием и чистотою. К нему всегда стремились и стремятся люди. И посмотрите, что выходит. Выходит, что плотская любовь – это спасительный клапан. Не достигло теперь живущее поколение человечества цели, то не достигло оно только потому, что в нем есть страсти, и сильнейшая из них – половая. А есть половая страсть, и есть новое поколение, стало быть, и есть возможность достижения цели в следующем поколении. Не достигло и то, опять следующее, и так до тех пор, пока не достигнется цель, не исполнится пророчество, не соединятся люди воедино. А то ведь что бы вышло? Если допустить, что бог сотворил людей для достижения известной цели, и сотворил бы их или смертными, без половой страсти, или вечными. Если бы они были смертны, но без половой страсти, то вышло бы что? То, что они пожили бы и, не достигнув цели, умерли бы; а чтобы достигнуть цели, богу надо бы сотворять новых людей. Если же бы они были вечны, то положим (хотя это и труднее тем же людям, а не новым поколениям исправлять ошибки и приближаться к совершенству), положим, они бы достигли после многих тысяч лет цели, но тогда зачем же они? Куда ж их деть? Именно так, как есть, лучше всего… Но, может быть, вам не нравится эта форма выражения, и вы эволюционист? То и тогда выходит то же самое. Высшая порода животных – людская, для того чтобы удержаться в борьбе с другими животными, должна сомкнуться воедино, как рой пчел, а не бесконечно плодиться; должна так же, как пчелы, воспитывать бесполых, то есть опять должна стремиться к воздержанию, а никак не к разжиганию похоти, к чему направлен весь строй нашей жизни. – Он помолчал. – Род человеческий прекратится? Да неужели кто-нибудь, как бы он ни смотрел на мир, может сомневаться в этом? Ведь это так же несомненно, как смерть. Ведь по всем учениям церковным придет конец мира, и по всем учениям научным неизбежно то же самое. Так что же странного, что по учению нравственному выходит то же самое?

— Aris

Внушите человеку, что ему необходимы водка, табак, опиум, и все это будет необходимо.

— Neko

Всякий мужчина испытывает то, что вы называете любовью, к каждой красивой женщине.

— Kai

Удивительное дело, какая полная бывает иллюзия того, что красота есть добро. Красивая женщина говорит глупости, ты слушаешь и не видишь глупости, а видишь умное. Она говорит, делает гадости, и ты видишь что-то милое. Когда же она не говорит ни глупостей, ни гадостей, а красива, то сейчас уверяешься, что она чудо как умна и нравственна.

— Sand