Крейцерова соната

Неоднозначно

«Крейцерова соната» Льва Толстого произвела на меня тяжёлое, противоречивое впечатление. Особенно заметен контраст с недавно прочитанным «Семейным счастием», где тот же автор рисует почти идиллию брака, взаимопонимание и христианскую любовь. В «Крейцеровой сонате» Толстой словно разворачивает эту картину наизнанку. Институт семьи и брака здесь показан чем-то противоестественным, почти враждебным человеческой и христианской природе. Через исповедь Василия Позднышева звучат обвинения: брак якобы узаконивает разврат, отменяет воздержание, навязывает детей как источник страданий, а не радости. Любовь, по его словам, сводится к физическому влечению, хотя он и пытается говорить о «родстве душ» — но из самого текста видно, что либо он не понимает себя, либо сознательно лжёт слушателю. Переживания Позднышева местами выглядят карикатурно: любовь у него заканчивается на четвёртый день брака, разговоров с женой нет, зато остается гордость за то, что женился по любви, а не по расчёту. Женщины обвиняются во всём: будто бы живут лишь ради того, чтобы заманить мужчин в брак, а их способности и таланты — всего лишь приманка. К середине повести эти тирады утомляют, но к страшному финалу (о котором автор предупреждает почти сразу) становится ясно: перед нами не система убеждений, а вспышка ревности и уязвлённого самолюбия, к которым уже «прикручены» моральные теории. Некоторые детали выглядят неправдоподобно: и свобода передвижения преступника, и откровенная «вагонная» исповедь в поезде. Но идеи, которые Толстой поднимает, вырываясь из уст героя, сами по себе могли бы лечь в основу серьёзного разговора о нравственной чистоте, чистоте помыслов и жизни ради чего-то более высокого. Для конца XIX века подобные рассуждения, вероятно, были шоком. Сегодня, когда женщины не так связаны браком и зависят от мужей гораздо меньше, часть рассуждений устарела, однако тема внутренней чистоты и ответственности за свои желания всё равно остаётся живой. Оценка — 4/5.

«Крейцерова соната» Льва Толстого производит ошеломляющее впечатление: будто открываются незнакомые прежде чувства и возможности, которым трудно дать внятное объяснение. Этот текст о браке, ревности и «вечной любви» звучит пугающе современно, несмотря на расстояние в век с лишним. Толстой показывает брак как социальный и плотской союз, где любовь легко подменяется желанием просто «быть женатым». Люди встречаются, ходят в кино и театр, живут вместе, а затем будто по инерции идут в ЗАГС, заводят детей, тонут в быте и, как ни странно, почти не меняются с толстовских времен. Развод у него выглядит не трагедией, а цивилизационным достижением, а представления о «великой любви» — плодом личной фантазии, которую при желании поддерживают романы и сорокаградусный помощник. Толстой беспощаден к иллюзиям, но в каждой фразе чувствуется гениальность. На фоне его прозы даже разговоры о женской измене и убийствах на этой почве — от Маргарет Митчелл до китайских жестоких обычаев — лишь подчеркивают, насколько глубоко он врезается в корень проблемы. Для меня «Крейцерова соната» — вершина Толстого, текст, который оправдывает его многословие в других книгах и заставляет иначе взглянуть и на брак, и на так называемую любовь.

Когда-то я отмахивалась от «Крейцеровой сонаты» Толстого, а теперь понимаю, насколько ошибалась: текст оказался умным, дерзким и пугающе точным. Много лет назад подруга с лукавым блеском в глазах заявила, что вся реклама построена на сексе. Тогда мне это казалось преувеличением и лишь подтверждением её репутации любительницы пикантных историй. Сейчас уже очевидно: огромный пласт рекламной продукции паразитирует на сексуальности, а секс окончательно превратился в товар в обществе потребления. На этом фоне «Крейцерова соната» выглядит ещё более актуальной, чем во времена Толстого. Меня долго отталкивали чужие отзывы: Толстого обвиняли в мракобесии, женоненавистничестве, извращённом христианстве. Я, и без того не поклонница «Старца», избегала повода лишний раз разочароваться. Но, наконец открыв текст, получила мощный, честный и безжалостный взгляд на семейную жизнь. Узнала в нём многое из того, от чего когда-то клялась уйти, глядя на собственных родителей. Толстой говорит о пресыщении – и я вижу его сегодня повсюду, даже у совсем маленьких детей. Да, он местами перегибает в отношении музыки и плотской любви, и я не готова подписаться под каждым словом героя. Но книги и не обязаны вызывать полное согласие – достаточно, что хочется наслаждаться слогом и глубиной мысли. Признаю, была несправедлива к Толстому. Пожалуй, пора вернуться и к «Анне Карениной».