Детство

«Детство» Горького — жёсткая, но завораживающая книга, словно сказка, рассказанная добрым и беспощадно честным гением. Название явно отсылает к «Детству» Толстого — будто дружеский, чуть ироничный поклон. Передо мной два тома с одинаковым словом «Детство» на обложке. Толстого — гладкое, тёплое, как полированное дерево или шёлк, в нём чувствуется счастливая и уже недостижимая пора. Горький — наоборот: боль, ожог, хлёсткий удар мокрой розгой. Вместо ностальгии приходит мысль: а было ли детство вообще? Главное различие, как я понял позже, в точке зрения рассказчика. У Толстого вспоминает взрослый, смотрит сверху, сквозь умилённые слёзы. У Горького говорит сам ребёнок — Алёша, Лексей, «пермяк-солёны уши», «голуба душа». Его наивный, но острый взгляд высвечивает мрак вокруг: он не понимает многого, но всем сочувствует. Поэтому детство здесь — не просто пора шалостей и сладостей, а особое состояние души, когда окружающие кажутся то богатырями, то сказочными существами, даже в своей мелочности и слабости. И ещё поражает, сколько в этой небольшой книге спрятано чужих детств. Мать: «Я сама на всю жизнь сирота!» Бабушка: «На четырнадцатом году замуж отдана…» Дед-мучитель вспоминает свои обиды так, будто сам бог «глядел — плакал». Рядом с ребёнком взрослые вдруг распахиваются, как дети, и выпускают наружу свою забитую, измученную душу. Начинаешь понимать: каждый из этих злых, мрачных людей вышел из собственного погубленного детства. Через эту историю проступает вся Русь — с мутным взглядом исподлобья, с бесконечной грязью, болью и странной, дикой силой. Горький пишет так, что остаётся только выдохнуть: «Точно кожу с сердца содрали».

— Lone

Эта небольшая повесть — начало знаменитой автобиографической трилогии «Детство. В людях. Мои университеты», и впечатление от неё остаётся очень тёплое и немного горькое одновременно. Горький шаг за шагом показывает своё детство, семейный и бытовой уклад, среди которых формируется мир ребёнка: его отношение к взрослым, к родным и случайным людям, сыгравшим важную роль в судьбе. Через подробные картины той эпохи мы понемногу входим во внутренний ритм времени, чувствуется его особый, уже невозвратимый строй. Особое впечатление производит целая галерея родственников будущего писателя. Характеры выписаны ярко и живо, в них легко узнаются национальные черты — и светлые, и мрачные. Речь, манера общения, жизненные взгляды несут народную мудрость. Особенно трогает образ бабушки: близость с ней наполняет повествование теплом и человечностью. При всей жестокости и тяжёлых эпизодах повесть читается удивительно легко и поэтично. Через боль и тяготы проступает человеческая мудрость, а самого автора словно открываешь заново. С удовольствием рекомендую книгу и обязательно продолжу знакомство с трилогией.

— Rem

Долго не решалась взяться за «Детство» Горького: книга три года лежала в списке ближайшего чтения. Когда наконец открыла, прочитала запоем и пожалела, что в школе нам давали «На дне» и «Старуху Изергиль», а не эту повесть. О том, что Горький — гений, я догадывалась, но только здесь в полной мере почувствовала силу его прозы. Это автобиографическая история о тяжёлой жизни не только одного ребёнка — Алексея Пешкова, — но и целого слоя бедного населения. Повесть начинается похоронами отца и заканчивается смертью матери, а между этими двумя точками — ещё много утрат и боли. Но книга не сводится к мраку: в этом детстве есть и светлые островки — бабушкины сказания, дружба с «учёным» квартирантом, которого все сторонятся, бескорыстие Цыганка, вечерние посиделки, песни, танцы, фольклор. Даже дедушкино «обучение грамоте» розгами Алексей со временем воспринимает как нечто само собой разумеющееся. Особенно сильна глава о «двух богах» — строгом, карающем Боге деда и мягком, всепрощающем Боге бабушки; Алексей сознательно выбирает того, кто ближе его пониманию добра. Герой не жалуется на судьбу, а живёт с верой в лучшее и внутренним решением что-нибудь изменить. Теперь мне кажется, что знакомство с Горьким логичнее всего начинать именно с «Детства», иначе его другие тексты легко принять за «какую-то непонятную мрачность». При этом повесть вовсе не детская — скорее для старших школьников и взрослых. Для меня она стала откровением, и я с интересом продолжу автобиографическую трилогию.

— Onyx

Детство?

«Детство» Максима Горького стало для меня личным экспериментом по ломке предубеждений. После школьных рассказов и «На дне» я была уверена, что к этому писателю больше не вернусь, но эта повесть полностью изменила отношение. Теперь хочу дочитать всю трилогию и наверстать остальное, что упрямо обходила. Произведение — художественно переработанные воспоминания автора о собственном детстве: реальные люди, смешанные с вымышленными событиями. Рассказ ведётся от лица мальчика, который ещё мало что понимает, но остро чувствует. Мир вокруг тяжёлый, мрачный, пропитанный насилием и нищетой, и взрослые принимают это как норму: бьют жён и детей, стариков отправляют по миру, «не таких» выталкивают из жизни. Ребёнок чувствует, что так быть не должно, но почти ничем не может помочь. При этом в книге есть свет. Тёплые, почти расплывчатые воспоминания об отце, с которым жизнь казалась иной; любящая бабушка, сохранившая душевный свет; приёмыш Цыганок, ставший старшим братом; уличные мальчишки, честнее и ближе родни. На фоне этого особенно ярко видны дед — жадный, мелочный деспот, который, впрочем, всё же не бросил внука, и дяди-изуверы, доводящие до могилы и жён, и приёмного мальчика. Настоящим стержнем книги становится бабушка — сильная, трудолюбивая, бесконечно добрая, с трагической биографией и почти неистребимым оптимизмом, и мать, выбравшая бегство из адского дома ценой эмоционального разрыва с сыном. Для меня «Детство» — обязательный к прочтению текст, если хочется не отвлечённых разговоров о «страданиях народных», а живого свидетельства очевидца. Аудиоверсия в исполнении Виктора Золотонога только усилила впечатление.

— Light

«Взрослые – люди порченые; они богом испытаны...»

Этот радиоспектакль по повести Максима Горького о детстве Алёши Пешкова оставил очень цельное, живое впечатление. Несмотря на то, что запись старинная — Радио «Петербург», 1950 год, — слушается она удивительно легко. Перед нами не полный текст повести, а набор тщательно отобранных эпизодов, и в формате спектакля это только плюс: проза как будто превращается в объёмную звуковую картину. Плеск воды, пароходные гудки, уличные крики мальчишек, гул толпы, баян, песни под гитару — все эти радиотеатральные эффекты не отвлекают, а создают атмосферу конца XIX века и делают быт той эпохи ощутимым. Голоса актёров, в том числе узнаваемого Владимира Сошальского, передают эмоции героев гораздо ярче, чем обычное чтение текста. Благодаря мастерской подаче реплик сильнее чувствуешь переживания персонажей и особенно самого Алёши Пешкова, лучше понимаешь, из какой среды вышел будущий писатель Максим Горький. В итоге радиоверсия не обедняет повесть, а по‑своему раскрывает её: помогает глубже увидеть время, людей и обстоятельства, без которых появление Горького как автора сложно представить.

— Rune

Эх, вы!..

«Детство» Максима Горького когда‑то было одной из самых дорогих мне книг, и сейчас, спустя годы, я наконец вернулась к ней — уже в формате аудиокниги в исполнении Виктора Золотонога. Впечатление сильное, тяжёлое и очень живое. История маленького Алёши Пешкова, который после смерти отца переезжает с матерью к бабушке и деду, снова захватила. Через его взгляд видно два мира: у бабушки — добрый Бог, тепло, сказки, бесконечная жалость к «маленькому Лексею»; у деда — жестокость, скупость, вспышки злости, побои детей и даже жены, разделённое содержание в семье. Этот контраст, ощущение безысходности и тяжести атмосферы проходят через всю повесть. Особенно сильным показался образ матери: сначала — гордая, не соглашающаяся смириться перед мужем, а к концу — сломленная, немощная. Поведение деда по отношению к ней и вовсе вызывает шок и отвращение. Алёша же, с его буйной фантазией, детскими шалостями и неправильными, по мнению окружающих, попытками учить стихи, воспринимается очень живым ребёнком, а не схемой. Исполнение Виктора Золотонога только усилило впечатление: складывается ощущение, будто сам Максим Горький читает свою повесть, настолько органично звучат песни, стихи, прибаутки. В итоге для меня это не просто возвращение к любимой книге, а почти новое, более зрелое её прочтение.

— Mist

В подростковом возрасте я зачитывалась Горьким до дыр, перечитывала снова и снова. И сейчас иногда возвращаюсь к нему, хотя каждый раз словно ныряю в густую, вязкую тоску, тяжёлую, как свинец. Ни один другой русский классик не оставляет такого гнетущего осадка. Мир Горького – это сплошная беспросветность, мутная, как стоячая вода, очень узнаваемая для российской действительности. Как несчастная Варвара, мать маленького Лексея, которая в отчаянии говорит: «Если б не он, ушла бы я, уехала! Не могу больше жить в аду этом...» Но и уехать ведь по сути некуда: другая семья, другой город, другая область – а что там? Те же запои, ругань, побои, издевательства над женщинами и детьми, те же дикие сцены. Ни радости, ни любви, ни поддержки. И даже религия в этом мире не даёт ни света, ни утешения. Постоянно задаёшься вопросом: откуда всё это? Нищета, раннее пристрастие к спиртному, пустота жизни без интересов – кажется, тут замешано всё сразу. Так жила огромная часть русского народа в деревнях, сёлах, маленьких городах, и от этого особенно страшно читать рассказы о том, что в глубинке и сейчас мало что изменилось. В итоге Горького тяжело выдерживать, но именно в этой невыносимой правде и есть его сила, к которой всё равно возвращаешься.

— Sky

"Свинцовые мерзости дикой русской жизни"

Удивительно, что книгу Максима Горького относят к детской: при этом в ней поднимаются мрачные, тяжелые темы и без прикрас показаны неприятные страницы нашей истории. Лично мне в литературе обычно не нравятся сцены избиения детей и женщин, семейные скандалы, оскорбления, драки родственников, показная религиозность, которая не делает людей лучше, а лишь учит одних безропотно терпеть, а другим будто дает право карать. Однако здесь все это работает на замысел. Горький последовательно обличает домострой, жестокость, абсурдную скупость, пьянство и мрак невежественного сознания, живущего по принципу «меньше знаешь – лучше спишь». При этом он не лишает своих героев надежды: через положительных персонажей показывает любовь к ближним, самоотверженность, готовность защищать и помогать, всепрощение и щедрость души. В итоге, несмотря на тяжесть описанных событий, книга написана настолько сильно и честно, что обойти её стороной нельзя. Это та самая классика, которую действительно стоит прочесть.

— Vipe

Непростое семейство.

Книга оставила тяжёлое, но сильное впечатление. Читается непросто, потому что многое в ней кажется слишком реальным и болезненным. После смерти отца Лёшка с матерью и бабушкой переезжает к деду по материнской линии, который изначально был против их брака. В новом доме их никто особенно не ждёт. Мальчик сразу попадает в атмосферу бесконечных ссор и взаимной ненависти, где родственники делят комнаты и будущее наследство ещё при живых родителях. Для Лёшки, выросшего в любящей семье, это шок. На фоне этой вражды мать как будто отдаляется от сына, и ему приходится выживать в чуждом доме почти самому. Спасением становятся новые друзья-соседи, бабушкины сказки и странные, но важные разговоры с Хорошим делом. Взрослые вокруг жёсткие, эгоистичные, и оттого особенно страшно думать, что автор сам рос в подобной среде. Возможно, именно суровый дед и тяжёлые условия рано заставили мальчика работать и задуматься, чего он хочет добиться. В итоге книга запоминается как честный, местами мрачный, но светлый в своих мелочах рассказ о взрослении.

— Echo

Горький для меня так и остался школьным «антигероем» из списка классиков, с которыми я не смогла подружиться. Со временем я примирилась со многими авторами из этого списка, но произведения Алексея Максимовича по-прежнему читаю с внутренним сопротивлением. При всём при этом он умеет писать: язык сильный, сюжеты выстроены грамотно, характеры выписаны тонко и живо. Я никогда не бросала его книги на середине. Но каждый раз после прочтения остаётся тяжесть и ощущение безысходности. Если тургеневская грусть и тёмная, аристократичная депрессия Достоевского мне понятны и даже близки, то горьковская безнадега вызывает отторжение. «Детство» я в школе каким-то чудом проскочила и решила восполнить пробел уже взрослой. И сразу получила по нервам: первый же эпизод — труп отца и лягушки на гробе в могиле, затем смерть новорождённого брата и переезд к деду. Дальше — сплошная ярмарка человеческих пороков и покалеченных душ. Лишь бабушка, Ваня Цыганок и жилец по прозвищу Хорошее Дело слегка подсвечивают этот мрак, но не разряжают его. Не представляю, зачем включать «Детство» в школьную программу: подростку такое читать особенно тяжело. Взрослому, на мой взгляд, тоже стоит браться за эту книгу не ради удовольствия, а как за документ эпохи о нравах и быте мещан. Понимаю, что так жили не все, но описанное Горьким — тоже часть реальности.

— Crow