Приглашение на казнь

«Приглашение на казнь» невозможнo просто «пролистать» — эта книга буквально влезает под кожу. Читая, я почувствовал, как вместе с героем медленно соскальзываю в вязкое, сюрреалистическое безумие, где каждая страница — еще один шаг в пучину. Мир романа кажется нелепым и абсурдным, но со временем понимаешь: Набоков вовсе не про выдумки. Эта странная реальность пугающе узнаваема. Страна с бессмысленной жестокостью, жажда кровавых зрелищ, превращенных в развлечение, — все это мы уже видели в собственной недавней истории и видим до сих пор, достаточно включить обычные новости. При этом главный маг здесь — сам Набоков. Его язык настолько сочный и плотный, что оторваться почти невозможно: слова тянутся, как патока, обволакивают, не оставляя щелей для бегства. Из привычных, простых выражений он создает подлинное искусство — и веришь каждому образу, каждому оттенку настроения. В итоге роман действует как зеркало: искаженное, но честное. Его хочется не просто прочитать, а переварить, обдумать — и в конце молча поклониться Мастеру.

«Приглашение на казнь» Владимира Набокова оставило у меня странное, почти зыбкое впечатление. Вроде бы всё понятно: приговор, тюрьма, ожидание смерти, — но чем дальше, тем сильнее реальность расползается, а концовка совсем выбивает почву из-под ног. Цинциннат приговорён к смертной казни, но день не называют, и это подвешенное ожидание оказывается страшнее самой смерти. Он живёт в камере, читает книги из тюремной библиотеки, ходит на прогулки, общается с тюремщиком и соседом. Атмосфера вроде бы несвободная, но при этом почти уютная, местами абсурдно-комфортная: прогулки без надзора, обеды «как у директора», башня, светские беседы. Жена Цинцинната, которая давно ему изменяет, навещает его дважды. Первый визит — фарс: новый ухажёр, чужие дети, родственники, мебель и цветы, словно они приехали не к осуждённому, а на странный пикник. Второй приход — уже без свиты, но толком поговорить у них всё равно не получается. Позже выясняется, что его «дружеский» собеседник по соседней камере и есть палач. Казнь несколько раз откладывается, в том числе из-за его болезни. Финальная сцена производит сильнейшее впечатление: Цинциннат как будто одновременно и присутствует на собственной казни, и выходит за её пределы. Он считает вслух, но «другой» Цинциннат уже перестаёт слушать, задаёт себе вопрос «зачем я тут?» — и просто встаёт и оглядывается. Мир вокруг становится прозрачным, зрители теряют плотность, фигуры бледнеют, всё распадается, а он спокойно спускается с помоста и уходит. Понять, умер он или вышел из навязанной ему реальности, я так и не смогла — но именно эта двойственность и делает роман таким странным и притягательным.

«Приглашение на казнь» оставило у меня противоречивое чувство: с одной стороны, понимаю силу текста, с другой — он мне категорически «не заходит», как и «Лолита». Мир романа абсурден, нарочито нелогичен и в то же время удивительно жизнерадостен по форме. Цинцинната казнят за то, что он «нитакой как фсе», то есть за саму попытку быть личностью. Он мог бы бежать, сопротивляться, хотя бы ударить кого-то в лицо, но не делает ничего — и в этом, по-моему, главный нерв книги: авторский путь, тащение ярма под насмешки обывателей, экзистенциальные вопросы о том, зачем творить, если умрёшь и ты, и читатель. При этом женские фигуры у Набокова снова вызывают вопросы. В «Приглашении на казнь» их всего три: нимфетка, распутная толстуха и слабоумная старуха; самая эротизированная, конечно, нимфетка, которая в итоге предаёт героя. По сути, все женщины так или иначе от него отказываются. И да, после «Лолиты» это его тяготение к образу нимфетки уже сложно списать на случайность. Цинциннат как персонаж мне неприятен: бесконечно мягкотелый, без внутреннего стержня, словно специально созданный, чтобы демонстрировать, как над «несчастным скромнягой» вытирают ноги. Слог Набокова я тоже переношу с трудом — ощущение, что за слоем вымученных метафор теряется смысл, а ненависть к «пошлости» порой сама превращается в пошлость и снобизм. В итоге роман сильный, местами впечатляющий, но для меня — нарциссичный и утомительный. Если вы любите Набокова, искренне завидую: мне с ним, увы, не по дороге.

Эта книга Набокова стала для меня мощной точкой в «Долгострое 2012 года» и, возможно, последним чтением в этом году. Впечатление такое сильное, что и спустя неделю после финальных строк внутри все еще все переворачивается. Когда-то я бросила ее после нескольких страниц — устала и даже испугалась за собственные нервы. Сейчас понимаю: тогда я просто не была к ней готова. Набоков, как лебедь, занявший один пруд, выталкивает из него всех других птиц: после него и маститые авторы кажутся бедноватыми, их сюжеты — суетней, а герои и язык — блеклой поганкой. Непривычная форма, которая раньше оттолкнула, на этот раз буквально приклеила к тексту. Отдельное спасибо чтецу: мощь набоковской прозы в сочетании со звуковым сопровождением и его манерой чтения пробирает до костей. Но и на бумаге, и на экране ридера книга действует не менее сильно — я, как обычно, не удержалась и перечитала. Было неожиданно приятно встретить здесь по-настоящему положительного героя: порядочного, по-детски наивного, покорного и очень человечного. На его фоне жажда хлеба и зрелищ у остальных, их шутовское малодушие выглядят особенно мерзко. Финал принес редкое чувство торжества и удовлетворения. Остается только то смеяться до слез, то вытирать эти же слезы от невыносимой тоски.

После «Приглашения на казнь» я снова поймал себя на том, как оценка книги в голове растёт уже после чтения. Первоначальные 4 балла так и не превратились в 5, хотя повода для «домыслов» у Набокова более чем достаточно. Роман оказался одним из самых трудных у любимого автора: элитарная проза, где нужно буквально вгрызаться в каждую строку. Первая попытка, лет четыре назад, закончилась провалом — это единственная книга, которую я когда-либо не дочитал. Лишь после «Подвига» я смог вернуться и уже дочитать её, но и во второй раз чтение не стало лёгким. Здесь почти нет реалистического, зато много галлюцинаторно-фантастического. Я знаю, что видят в тексте аллюзию на СССР и Германию, на тоталитаризм, требующий не просто подчинения, а любви к палачу, как потом у Оруэлла в «1984», — сам я этих параллелей отчётливо не увидел, но идея власти, которая улыбается и одновременно точит топор, ощущается очень ясно. Пьер и Цинциннат для меня — не Порфирий Петрович и Раскольников, а скорее власть и народ. «Они» приходят как друзья, шутят, поучают, как жить, играют в шашки, а когда человек подаёт голос, его объявляют неблагодарным. И однажды буднично сообщают: «Твой срок истёк, пора на казнь», не особенно вникая в причины. Цинциннат тоже не сразу задаётся вопросом «Зачем я тут?», но именно с этого начинаются и его внутреннее сопротивление, и трещины в окружающем мире. Камера оказывается во многом придуманной им самим, и стоит изменить состояние — всё рушится. Его упорный вопрос о дате казни бьёт прямо в сердце системы: власть тут же мямлит и отмахивается. Вопрос «хотели бы вы знать точную дату смерти?» роман бросает и читателю. Я, как педант, скорее хотел бы: уверен, жизнь стала бы осмысленнее. Тема творчества кажется мне второй ключевой линией. Цинциннат — творец, и порой возникает ощущение, что он сам конструирует свой заточённый мир. Либо же «реальность» тюремной камеры вторична по сравнению с его творческим пространством, в которое он уходит в финале. Можно понимать и так: сама жизнь — акт творчества, а потому граница между мирами у героя размывается, а большинство персонажей (кроме него и бабочки) выглядят театральными куклами. На этом фоне особенно выделяется Эммочка — явная прото-Лолита с густо рассыпанными эротическими намёками, ещё одно свидетельство того, как рано у Набокова обозначился интерес к этому образу. Отношение к этому может быть разным, но величия писателя для меня это не умаляет. Уже после прочтения мне случайно попалось четырёхтомное собрание сочинений Набокова — теперь его «гуталина» дома в избытке. Портрет автора у меня висит на стене, и если мне «назначено» горячо любить его и бесконечно упиваться его текстами, то я и это воспринимаю как своеобразное приглашение на казнь.

«Приглашение на казнь» стало для меня открытием: тот же Владимир Набоков, чьей речью можно просто любоваться, но здесь он показывает ещё и безжалостную сатиру через тщательно выстроенный абсурд. Роман с первых строк вводит в особое, почти гипнотическое состояние: текст плотный, музыкальный, ритмичный, и при этом читается удивительно легко, если не проскальзывать мимо образов, а всматриваться в эту наполовину мультяшную, наполовину кошмарную реальность. Мир книги напоминает оперетку с картонными декорациями и карикатурными масками. Сюжет нарочито прост: Цинциннат, «непрозрачный» человек в государстве плоских, одинаковых, как целлулоидные пупсы, существ, приговорён к казни за то, что он «не такой, как все». Параллели с Кафкой напрашиваются сами собой: суд как фарс, пространство и время, которые расползаются, логика, превращённая в сонный бред. Персонажи вокруг героя то дробятся, то сливаются: Роман, Родриг, Родион — Ро-Ро-Ро — один ли это человек или трое? Пьер вызывает почти физическое отвращение задолго до своей «второй сущности». Очень хочется увидеть такую текучую реальность на экране, хотя трудно представить режиссёра, готового рискнуть; разве что Тим Бёртон. Финал особенно силён. Его можно трактовать и как открытый, и как вполне определённый: Цинциннат сам удерживал себя в этом мире — страхом, надеждой, привычкой, — и освобождается, когда отказывается принять смерть из рук пустышек. Как именно это происходит, лучше испытать самому — дочитав Набокова до последней строки.

Захотелось легковесной литературы - чтоб ни единного движения разума в поиске смыслов. Жизнь, с затаившимся смехом в горле, подсунула Набокова...

«Приглашение на казнь» Владимира Набокова оказалось для меня почти физическим переживанием — редкий случай, когда после последней страницы еще долго приходишь в себя. Мир романа прост и страшен: всякая «инаковость» объявляется преступлением. Цинциннат, единственный живой среди полупрозрачных, кукольных людей, осужден за то, что у него есть личность. Здесь достаточно мыслить иначе — и твоя голова уже лишняя. Эшафот становится логичным концом для того, кто не сумел раствориться в удобной пустоте окружающих. Цинциннат — не столько персонаж, сколько зеркало читателя: невольно примеряешь его участь на себя. На фоне картонных фигур он один обладает плотью, и весь роман — вопрос о том, удастся ли ему эту плоть отстоять. Набоков работает языком как ювелир: каждая фраза будто аккуратно сложенное письмо, которое нужно разворачивать, подносить к свету, перечитывать. Сначала текст сопротивляется, ритм сбивается, но постепенно «танец» с прозой становится отточенным и завораживающим. Для меня книга — сплошной восторг без оговорок. Всё, что могу сделать, — уместить этот восторг в один прямой совет: прочтите.

"Вот так и живешь по крашеному времени"

«Приглашение на казнь» Набокова оставило у меня ощущение странного, горького фарса: все вокруг героя лживо, зыбко, как в дурном спектакле, где никто не играет всерьез, а ставкой внезапно оказывается жизнь. Мир романа напоминает и театр абсурда, и кошмарный сон: меланхолично-депрессивное повествование с явными кафкианскими интонациями не раз вызывало в памяти «Процесс» Франца Кафки. Судебный приговор Цинциннату Ц. за «непрозрачность» – абсурден и беспощаден, как будто Набоков прямо говорит: так же бессмысленна и устроена и сама жизнь. Герой, при всей своей «опасности для государства», на деле безобиден, уязвим, обманут даже любимой женой Марфинькой и не в силах защититься от тотальной фальши. Цинциннат – типичный «маленький человек» русской традиции, и в переносном, и в буквальном смысле: невысокий, щуплый, безотцовщина, вечное чувство никчемности и неудавшейся любви. В цитатах вроде «пей эту бурду надежды» или «старался потонуть в себе самом» особенно слышна его обреченность. Уже в тюрьме, после безапелляционного приговора, он отчаянно пытается узнать дату казни — сомнительное утешение, ведь к собственной смерти невозможно подготовиться. Ближе к финалу ирония постепенно тает, уступая место чистой трагедии и запоздалой саморефлексии героя — эти главы показались мне самыми сильными и пронзительными, именно такими хотелось бы видеть весь роман. Но Набоков выбирает смешение гротеска, трагикомедии и философских размышлений о бессмысленности приговора — и, возможно, самой человеческой жизни. Для себя оцениваю книгу на 4/5: приглашение принято, о впечатлениях, как велено, «уведомляю по почте».

"Как безумец полагает, что он Бог, так и мы полагаем, что мы смертны"

«Приглашение на казнь» Владимира Набокова оставило у меня двойственное впечатление: идея и образы сильнейшие, а вот язык буквально отбивает желание читать. Мир книги интересен своей метафоричностью. Цинциннат – узник, «не такой как все», чужой и ненужный, за что в итоге расплачивается казнью. Я воспринимаю окружающих его героев как части его самого. Марфинька, открыто изменяющая мужу, рождающая двоих не его детей и требующая утешения от смертника, – продолжение образа матери, от которой он так и не получил принятия и безусловной любви. Пьер – его Тень: та веселая, шутливая, легкомысленная сторона, которой Цинциннат не позволил проявиться; не случайно именно он становится палачом. Эммочка – детская, смелая, любопытная, но наивная часть личности, решающаяся на побег, к которому сам герой пока не готов. Директор тюрьмы и Родион, говорящие по-детски и коверкющие слова, для меня – символ загнанной внутрь свободы и непринужденности. Цинциннат – белая ворона, уникальный и в то же время слабый, не умеющий защитить себя даже в мелочах, вроде права на прощальный разговор с женой. Финал при этом прозрачно намекает: заключение оказалось для него этапом трансформации и выходом из состояния «повешенного» к таким же, как он. Идею книги я оцениваю на 10 из 10. А вот стиль Набокова – невыносимо тяжеловесный: напыщенность, перегруженность эпитетами, словесные выверты мешают смыслу, сбивают внимательное чтение и рушат очарование. В результате глубина образов и сильная мораль соседствуют с языком, который, на мой взгляд, портит произведение.