Воришка Мартин

Роман показался мне необычным экспериментом: полностью построенный на потоке сознания героя, он увлекает, но не до конца эмоционально «добивает». Читать было интересно, хотя сильного послевкусия не возникло. С первых страниц повествование буквально затягивает внутрь: будто сам барахтаешься в ледяном океане, захлёбываешься, сбрасываешь тяжёлые сапоги, тянущие ко дну, цепляешься за скалы до крови, пытаешься сфокусировать взгляд и повторяешь про себя одно: «Выжить». Всё сводится к мучительному усилию заставить тело слушаться, перебороть отвращение, проглотить липкую субстанцию со скалы, найти хоть какое-то убежище. Внутренний монолог рвётся, дробится, всё дальше уходит от происходящего и подменяет реальность воспоминаниями: война, дружба, служба на флоте, ночные вахты, грубость, отношения, ошеломительная новость, ненависть, жажда мести, холод и бесконечная борьба с темнотой. Финал одновременно и неожиданный, и довольно предсказуемый. Со временем сила каждого слова в этом потоке сознания притупляется, и к концу остаётся только один на один спор героя с вечностью, в который читатель уже не может вмешаться.

— River

Повесть произвела сильное впечатление: читается неровно, иногда с трудом, но при этом не отпускает и после завершения. В центре сюжета — лейтенант Кристофер Мартин, оказавшийся за бортом в Атлантическом океане. Его путь выживания проходит несколько этапов: сначала он отчаянно борется с водой, затем карабкается на скалу, а потом цепляется за жизнь на крошечном скалистом островке, открытому и штормам, и палящему солнцу. Каждый день он вслух повторяет: «Сегодня меня точно спасут», и вся история превращается в хронику его внутреннего монолога — физической и психологической борьбы, мучительных воспоминаний и даже столь приземлённой проблемы, как запор. Персонаж получился живым и противоречивым: его нечистая совесть, страхи и надежды выписаны очень подробно, порой даже слишком откровенно. Местами повествование захватывает, местами заставляет продираться через страницы. Финал не стал неожиданностью — подобный исход я допускала, — но он всё равно заставил задуматься, и целый день после прочтения я мысленно к нему возвращалась. Особое впечатление произвело название повести и заложенный в нём смысл. Вопрос «Что же украл Мартин?» остаётся, по сути, риторическим и делает книгу ещё более многослойной.

— Lake

После «Повелителя мух» я решила, что Голдинг — не мой автор, но все же взялась за «Воришку», и впечатления подтвердились: мы с ним явно «не совпадаем». Кристофер Мартин медленно умирает, и в последние секунды ему вспоминается вся жизнь. Роман построен как непрерывный поток сознания: ощущение боли, голода, физических увечий постоянно перемешивается с обрывочными сценами его прошлых проступков и слабостей. Формально это интересный прием, временна́я точка почти не меняется — описываются секунды предсмертной агонии, растянутые на целую книгу. Мне очень нравится «поток мыслей» в литературе, но только когда внутри героя есть глубина, внутренняя работа, поиск бога, себя, смысла, хотя бы попытка сопротивления. Здесь же персонаж показался мне пустым и отталкивающим, вокруг — только грязь и разложение, и зацепиться не за что. Я не нашла ни одной точки соприкосновения с этой историей. При этом мастерство Голдинга не оспариваю: он умудряется написать плотный, точный текст без лишних слов. Просто все эти слова прошли мимо меня, оставив лишь ощущение мерзости вместо ожидаемой внутренней борьбы героя.

— Sky

Хапуга Мартин.

«Наследники» научили меня одному: от Голдинга не стоит ждать привычного романа с четкой схемой «завязка — развитие — развязка». «Шпиль» (речь именно о нем) — вещь камерная, с намеренно простым сюжетом и очень неочевидным смыслом, который доходит далеко не сразу. Основная линия вроде бы банальна: Мартин переживает кораблекрушение и оказывается не на романтическом острове, а на жалком обломке скал. Но именно флешбеки постепенно показывают его прошлое, и герой становится все менее симпатичным. Голдинг выстраивает моральную головоломку: вначале Мартина искренне жалеешь, а затем, узнав правду, невольно задаешься вопросом — имеешь ли право продолжать сострадать человеку, который и сам немало зла принес другим? Он не монстр, но и не «белая овечка», заложник собственных страстей и слабостей, за которые рано или поздно приходится платить. Параллельно Голдинг постоянно поднимает тему рассудка: в обществе Мартин отталкивает людей, на скале же окончательно остается один и теряет себя, разум тает почти так же быстро, как связь с теми, к кому он относился с презрением. Роман не назовешь приятным или увлекательным в привычном смысле, но когда дорываешься до скрытого послания, становится ясно, почему Голдинга называют гением простых форм и жесткой морали: все зло в его мире неизбежно возвращается к тому, кто его породил.

— Blitz

«Повелитель мух» мне не зашел, а вот эта небольшая притча Голдинга зацепила гораздо сильнее. История вроде бы простая: человек после кораблекрушения оказывается на крошечной скале посреди моря, почти без шансов выжить, но в ней неожиданно много смыслов. Перед нами офицер флота Мартин, чудом выбравшийся из воды. Его путь к вершине скалы описан почти без действия, зато с болезненно подробной физической мукой: Голдинг раз за разом меняет ракурс, проговаривая все оттенки боли и изнеможения. Потом начинается его «рациональное» выживание: аккуратные расчёты, где поставить камни, как использовать луч солнца и фольгу от шоколадки, как соорудить акведук для сбора дождя. Он действует строго по учебнику, уверенный, что спасение вот-вот придёт. Но параллельно всплывает его прошлое: попытка изнасилования девушки, выбравшей ненавистного друга-святошу, желание столкнуть этого друга за борт, прочие мрачные эпизоды. Его крик «Ненавижу!» обращён не к себе — к миру вообще. Поэтому финал, когда находят труп Мартина и офицер невозмутимо констатирует: он утонул сразу, даже сапоги не стянул, — воспринимается как холодный душ. Всё, что мы читали, оказывается чем-то вроде посмертного чистилища, шансом на внутреннее перерождение, который герой так и не использовал. Скала — абсолютное одиночество, почти подаренная «вторая жизнь», но Мартин даже здесь продолжает жить ненавистью к тем, кого рядом уже нет. Его яд обращён к призракам прошлого и к самым безобидным существам вроде тюленей, которых он видит хищниками. Для меня это история о том, как человек может унести с собой в смерть самое худшее и не отпустить, даже когда от прежней жизни не осталось ничего. И Голдинг оставляет тревожный вопрос: а если бы он всё-таки изменился, получил бы он ту самую «жизнь после смерти»?

— Blaze

«Хапуга Мартин» Голдинга произвёл на меня сильное впечатление, хотя понимание пришло не сразу. Финал сбил с толку: одна единственная фраза в конце романа буквально выбила почву из‑под ног. Я решила, что что-то упустила, вернулась назад и перечитала последние страниц десять. Ничего нового не обнаружилось, но именно это и заставило задуматься глубже. Когда я сопоставила эту фразу с названием («Хапуга Мартин» — таким оно стояло в моей электронной версии) и всем текстом романа, пазл неожиданно сложился. В какой-то момент стало ясно, что Голдинг заложил туда куда больше, чем кажется поначалу, и, как мне кажется, я наконец уловила его замысел. Такое ощущение, что в этом романе Голдинг превзошёл самого себя. После финала все сомнения отпали: автора — в любимые.

— Fly

Книга воспринимается тяжело: то злит, то восхищает, а под конец просто выбивает почву из‑под ног. Но именно этим и сильна. После кораблекрушения военный Кристофер Мартин из последних сил цепляется за жизнь: карабкается на скалы, питается сырыми мидиями и водорослями, терпит боль от ран, солнечных ожогов и соли, разъедающей кожу. Повествование постоянно переключается между его прошлым, настоящим внутренним монологом и разговором с Богом. На этом фоне рождаются мощные размышления о страхе, одиночестве и самой сути жизни. Голдинг явно полемизирует с экзистенциалистами: если для тех свобода выбора — высшая ценность и критическая ситуация делает выбор подлинным, то Мартин словно приходит к мысли о предопределённости. Его отчаянный диалог с Богом о праве выбора и неизбежности страданий звучит болезненно честно. И если у Сартра «Ад — это другие», то у Голдинга адом оказывается одиночество. Финал поражает, хотя автор щедро раскидывает по тексту намёки. Как и Мартин, читатель до последнего отказывается принимать очевидное и цепляется за любую, даже самую призрачную возможность спасения.

— Jay

«Воришка Мартин» Голдинга оставил ощущение крепкой, жесткой и абсолютно честной истории, от которой сложно оторваться и еще сложнее оправиться. Сначала я вообще решила, что попала не в ту книгу: передо мной была сцена гибели человека в океане, и никак не вязалась с названием про воришку (или «хапугу», как в другом варианте перевода). Но постепенно все выстроилось: это именно Голдинг, который будто сознательно смягчает заголовок, не решаясь назвать Кристофера Хэдли Мартина тем словом, которого он по-настоящему заслуживает. К финалу вместо «воришки» на ум лезут исключительно нецензурные определения. Повесть небольшая, но постоянно меняет «интонации»: то напоминает «Робинзона Крузо», то «Старика и море» Хэмингуэя, то «Террор» Симмонса, то жуткий рассказ Кинга про врача, поедающего собственные конечности, то вообще записки безумца под ЛСД или романы Моэма. Сходство ловится где-то на уровне настроения, а не прямых совпадений. В аннотации «Воришка…» значится как притча — это вполне уместно: символизм, аллегории, «знаки» здесь действительно считываются. Но прежде всего это история о том, как и почему Мартин оказывается на голой скале посреди Атлантики, почему его не спасут и почему, наблюдая за ним, совсем не чувствуешь сострадания. Тут очень к месту фраза: «У каждого тот ад, который он заслуживает».

— Echo

Книга оказалась для меня неожиданно тяжёлой, хотя объём у неё совсем небольшой. Прочитала до конца, но без особого удовольствия. В основе сюжета — медленное и неотвратимое движение Кристофера Мартина к безумию и смерти. Судьба забрасывает его на одиночную скалу посреди моря, где он сначала цепляется за жизнь: ест мидий, оставляет на утёсе знаки, чтобы его заметили с воды или воздуха. Постепенно силы уходят, попытки спасения прекращаются, и повествование превращается в непрерывный поток его мыслей: о прошлом и будущем, о Боге, о возможности жизни после смерти. Идею автор доносит довольно ясно: сперва мы искренне жалеем героя и почти верим в чудесный исход, хотя заранее понятно, что шансов нет. Но по мере раскрытия его прошлого становится ясно, что Кристофер Мартин — человек, мягко говоря, неприятный; к финалу сочувствие к такому «гнилому» персонажу тает. На меня этот моральный перевёрт не подействовал: особого сострадания я к нему не чувствовала с самого начала. В итоге книгу, увы, не оценила.

— Riv