Ужас

Аннотация

Страшно видеть в зеркале своё отражение и не отождествлять себя с ним. Страшно паническое предвкушение смерти. Страшно не воспринимать всё окружающее, как нечто привычное. Страшно всё то, что находится вне нашего представления…

Читает:Владимир Антоник

Рецензии

«Ужас» Набокова оставил сильное, почти физическое впечатление: это не просто рассказ, а переживание экзистенциального кошмара, сродни «Арзамасскому ужасу» Толстого и атмосфере «Ночи» Мопассана. Набоков показывает момент, когда мир ночи вдруг обнажается: дома превращаются в громоздящиеся волны, огни — в зловещие отблески звёзд, а душа, уставшая, как будто прожившая века, ощущает свою истёртость и повторяемость бытия. Это тот самый «ужас» нагого сознания, о котором по-своему писали Сартр, Толстой, Ходасевич, Есенин. Смысл, как и слово «душа», будто стирается от бесконечного повторения, и приходит нравственная тошнота, чувство пустоты и космического одиночества. Герой — писатель — стоит перед чистым листом, как перед тёмным зеркалом, почти растворяясь в ночи и разлуке с любимой. Любовь и творчество у Набокова становятся единственным способом противостоять смерти и абсурду: страдание, как у Достоевского, вдруг оборачивается началом сознания и возрождением. Особенно пронзительна сцена с любимой Г.Г., её «шёлковой ногой, как бабочка из кокона», и походом в театр, где гаснущий свет превращает зал в вселенский мрак без режиссёра и зрителей. Между двумя людьми, разделёнными расстоянием и близостью смерти, возникает почти спиритическая связь: он чувствует её агонию, она видит его призрачный силуэт над стихом. В итоге «Ужас» — это рассказ о мире, который без любви рассыпается в пустоту и страх, и о том хрупком спасении, которое дают искусство и чувство, способные хоть на миг наполнить тьму смыслом.

— Blaze

Ужаснее ужаса ужасов нет.

«Ужас» Набокова оставил ощущение чего-то очень личного и одновременно беспредельно холодного. Это не просто страх, а полное расслаивание сознания, когда привычный мир мгновенно лишается смысла. Страх можно объяснить: темнота, зеркала, ощущение, что не узнаёшь себя, что рядом как будто стоишь какой‑то «другой ты». Набоков же показывает момент, когда всё привычное – дома, люди, деревья, автомобили – вдруг перестаёт восприниматься человеческим взглядом. Герой становится как чистое, бесцельное зрение, видя мир в наготе и бессмыслице. Это и есть высший ужас – не сон, не видение, а неожиданное прозрение. Очень точно это чувство перекликается с описанием бури у Виктора Гюго: море как ревущая бездна, голос урагана – голос великого Ничто, чудовищные, почти реальные химеры в темноте. Моряки, знающие море, боятся его искренне, и этот страх бури сродни набоковскому «высшему ужасу». Набоков усиливает контраст: перед разрывом судьбы он ведёт любящих супругов в оперу, к розовой бездне зала, к гаснущим огням и давящей темноте. Смерть любимой спасает героя от безумия, но убивает его «двойника», жившего в ней. Остаётся один – и именно в этом, в одиночестве после тесной связи, ощущается предельный ужас жизни. Маленькая новелла, а послевкусие – как после шторма: ушёл ли ты от него или только готовишься вернуться?

— Nix

Цитаты

Когда я вышел на улицу, я внезапно увидел мир таким, каков он есть на самом деле. Ведь мы утешаем себя, что мир не может без нас существовать, что он существует, поскольку мы существуем, поскольку мы можем себе представить его. Смерть, бесконечность, планеты — все это страшно именно потому, что это вне нашего представления. И вот, в тот страшный день, когда, опустошённый бессонницей, я вышел на улицу, в случайном городе, и увидел дома, деревья, автомобили, людей, — душа моя внезапно отказалась воспринимать их как нечто привычное, человеческое. Моя связь с миром порвалась, я был сам по себе, и мир был сам по себе,— и в этом мире смысла не было. Я увидел его таким, каков он есть на самом деле: я глядел на дома, и они утратили для меня свой привычный смысл; всё то, о чём мы можем думать, глядя на дом… архитектура… такой-то стиль… внутри комнаты такие-то… некрасивый дом… удобный дом…— всё это скользнуло прочь, как сон, и остался только бессмысленный облик, — как получается бессмысленный звук, если долго повторять, вникая в него, одно и то же обыкновеннейшее слово. И с деревьями было то же самое, и то же самое было с людьми. Я понял, как страшно человеческое лицо. Всё — анатомия, разность полов, понятие ног, рук, одежды,— полетело к чёрту, и передо мной было нечто— даже не существо, ибо существо тоже человеческое понятие,— а именно нечто, движущееся мимо. Напрасно я старался пересилить ужас, напрасно вспоминал, как однажды, в детстве, я проснулся и, прижав затылок к низкой подушке, поднял глаза и увидал спросонья, что над решеткой изголовья наклоняется ко мне непонятное лицо, безносое, с чёрными, гусарскими усиками под самыми глазами, с зубами на лбу — и, вскрикнув, привстал, и — мгновенно чёрные усики оказались бровями, а всё лицо — лицом моей матери, которое я сперва увидал в перевёрнутом, непривычном виде. И теперь я тоже старался привстать, дабы зримое приняло вновь свое обычное положение, и это не удавалось мне. Напротив, чем пристальнее я вглядывался в людей, тем бессмысленнее становился их облик. Охваченный ужасом, я искал какой-нибудь точки опоры, исходной мысли, чтобы, начав с неё, построить снова простой, естественный, привычный мир, который мы знаем.

— Zen

Бывало со мной и другое: ночью, лежа в постели, я вдруг вспоминал, что смертен.

— Nix

Ее смерть спасла меня от безумия. Простое человеческое горе так наполнило мою жизнь, что для других чувств места больше не было.

— Rune

И тогда ужас достиг высшей точки. Я уже не боролся. Я уже был не человек, а голое зрение, бесцельный взгляд, движущийся в бессмысленном мире. Вид человеческого лица возбуждал во мне желание кричать.

— Lake

Мне страшно, что со мной в комнате другой человек, мне страшно самое понятие: другой человек. Я понимаю, отчего сумасшедшие не узнают своих близких...

— Cairo

Когда, сидя на малиновом диванчике в темноватой, таинственной аванложе, она снимала огромные, серые ботики, вытаскивала из них тонкие шелковые ноги, я подумал о тех очень легких бабочках, которые вылупляются из громоздких, мохнатых коконов.

— Ten

И я знаю, что обречен, что пережитый однажды ужас, беспомощная боязнь существования когда-нибудь снова охватит меня, и тогда мне спасения не будет.

— Zephyr

Я уже не боролся. Я уже был не человек, а голое зрение, бесцельный взгляд, движущийся в бессмысленном мире.

— Sand

— Fly

...птичье трепыхание ее души...

— River