Николай Гоголь

Книга Набокова о Н.В. Гоголе оставила у меня двойственное, но очень сильное впечатление. Он смотрит на Гоголя совершенно иначе, чем мы привыкли, и этим заставляет как будто заново открыть и его жизнь, и его гений. Набоков снимает с Гоголя ореол «мистика» и показывает за ним обычного, даже болезненного человека, у которого, по его мнению, были психические отклонения. Он уверенно объясняет внезапные отъезды Гоголя из России, почти разоблачая русского классика и подавая свои версии как окончательную истину. При этом его догадки настолько парадоксальны и ярко изложены, что невольно читаешь с интересом. Набоков утверждает, что главной трагедией Гоголя было постепенное исчерпание творческих сил: вершины он достиг в «Ревизоре», «Шинели» и первой части «Мёртвых душ», а замысел «главной книги» совпал с его творческим упадком. В эссе он кратко разбирает именно эти произведения и их героев, обращаясь в основном к англоязычному читателю. И почти отговаривает его от Гоголя: мол, если вам нужны факты, идеи, «тенденции» и ответы о России, Гоголь не для вас; усилия, вложенные в изучение русского ради него, не окупятся. Высокое напряжение, проход закрыт — так он примерно формулирует. При этом подчёркивает: Гоголь — это, как и любая подлинно большая литература, прежде всего феномен языка, а не идей; никакой перевод, даже его собственный, не способен заменить оригинал. Набоков честно признаётся, что так и не смог доказать уникальность гоголевского искусства, но ручается хотя бы за одно: он Гоголя не выдумал, тот действительно жил и писал. У меня сложилось ощущение, что он отталкивает иностранного читателя от Гоголя, оставляя его тем, кто может читать по-русски. Его размышления неожиданно перекликаются с фильмом Льва Парфёнова «Птица-Гоголь» (2009). После этой книги я поймала себя на мысли: будь у меня шанс учиться у Набокова, я бы не пропускала его лекции по литературе — настолько сильное впечатление произвели и язык, и манера подачи.

Для меня Гоголь – писатель, которого в школе как будто «обожествили» и одновременно спрятали. За обязательным изучением потерялось ощущение живого, дерзкого автора, который когда-то перевернул представление о литературе. Набоков в эссе «Николай Гоголь» показывает, насколько революционной была его «словопись». До Гоголя и Пушкина русская проза, по его словам, была «подслеповатой»: мир описывали по готовым схемам — небо обязательно голубое, трава зелёная, заря алая. Гоголь же вдруг «увидел» иные оттенки: бледно‑зеленое небо на рассвете, густо‑синий снег, дрожащий рисунок света под деревьями, «грубо-ощутительную правильность» сада Плюшкина в «Мёртвых душах». Читатели внезапно заметили то, что всегда было перед глазами, как французы, впервые увидевшие импрессионизм. Его вторая революция — обращение с персонажами. Железное правило «ружьё должно выстрелить» для Гоголя почти не существует. В «Ревизоре» судебный заседатель или учитель истории вспыхивают на миг и исчезают, оставляя только странные реплики. В начале «Мёртвых душ» мужики у кабака и щёголь в канифасовых панталонах будто намечены как герои, но больше никогда не возвращаются. Этот хоровод случайных фигур создаёт особую реальность — живую, хаотичную, не рассчитанную «по учебнику». Чтобы понять Гоголя, мало пересказывать «что он написал». Набоков в своём эссе разбирает именно «как написано» — писатель смотрит на писателя, вскрывая приёмы, краску, ритм. А Андрей Синявский (Абрам Терц) в «В тени Гоголя» уже говорит о «чём написано» — о смыслах, тени, которую Гоголь отбрасывает на последующую русскую литературу. Если «Прогулки с Пушкиным» у Синявского получились лагерно-свободными, то работа о Гоголе, написанная в эмиграции, заметно академичнее, но от этого не менее важна. В итоге для меня Гоголь — не школьный классик, а настоящий новатор: он научил литературу видеть мир по‑новому и иначе населять его людьми, даже если эти люди возникают на одну‑две фразы и уходят навсегда. Его проще почувствовать через Набокова и Синявского, чем через школьную программу.

Книга Владимира Набокова о Николае Васильевиче Гоголе полностью меняет привычный «школьный» взгляд на писателя и его творчество. Это не сухое литературоведение, а живой, местами провокационный разбор. Набоков показывает Гоголя как одарённого, но внутренне неустойчивого человека: глубоко религиозного, склонного к сомнениям и одновременно любящего мистифицировать окружающих. Особое впечатление производят его письма к матери, где он выдумывает причины своих поездок за границу — то несуществующую любовную страсть, то мнимую болезнь. В центре внимания Набокова — Гоголь «Носа», «Шинели», «Ревизора» и «Мёртвых душ». «Вечера» и «Миргород» он называет слабыми, пробами пера, а про незаконченный роман «Гетьман» прямо пишет, что хорошо, что тот так и не был завершён. «Ревизора» и «Мёртвые души» Набоков решительно отказывается считать реалистическими текстами: для него это эпос, сказка о России, созданная из «прекрасного далёка». Книга получилась яркой, нестандартной и очень талантливой. Я бы советовал её всем, кто интересуется Гоголем и любит Набокова.

После прочтения книги у меня осталось противоречивое впечатление: с одной стороны, восхищение гением Гоголя, с другой — ощущение недосказанности. Набоков рассматривает гоголевское наследие через призму трёх ключевых произведений — «Мёртвые души», «Ревизор» и «Нос». Именно эти тексты он подаёт как своеобразный фундамент, базис, который Гоголь оставил потомкам. Интересно, что Набоков показывает их не как музейную классику, а как живые, по‑прежнему актуальные произведения, не подверженные старению ни по смыслу, ни по художественной силе. Через этот анализ Набоков пытается подобраться к разгадке личности самого Гоголя — сложного, противоречивого, безусловно гениального писателя. Но, погружаясь в его мир, он как будто только очерчивает контуры, а не даёт завершённый портрет. В итоге книга подталкивает ещё раз перечитать Гоголя и дальше искать ответы о нём уже самостоятельно.