Отчаяние

«Отчаяние» Набокова произвело на меня сильное впечатление, но назвать его просто «романом» язык не поворачивается. Это скорее изощрённый литературоведческий эксперимент, где сюжет существует, но как оболочка для множества скрытых кодов. В основе – история двойников и раздвоения психики Германа, но параллельно идёт другое измерение: сам процесс сочинения романа, в котором Набоков сознательно ломает стереотипы, пародируя и Достоевского, и Конан Дойля. Эти две линии – сюжетная и метатекстуальная – в финале сливаются в безумии Германа. Особенно интересно, что Герман наполовину немец, наполовину русский, и через него Набоков выводит на Пушкина и «Пиковую даму», повлиявшую и на «Преступление и наказание» Достоевского. Преступление, его реализация и сумасшествие Германа читаются как реверанс Пушкину: набоковский Герман становится двойником пушкинского. Плюс дополнительные шифры – игра с датами и цифрами (об этом хорошо пишет Труфанова И.В.) и явная дантовская аллюзия: восхождение на холм в начале романа как старт пути в ад греха и саморазрушения. «Отчаяние» лучше всего раскрывается не на уровне линейного сюжета, а через повторяющиеся мотивы, аллюзии и словесные игры. Здесь за каждым поворотом фразы прячется ещё один смысловой слой – нырять действительно приходится глубоко, но оно того стоит.

— River

Новые стороны Владимира Набокова

«Отчаяние» Владимира Набокова стало для меня неожиданным открытием: вместо привычной тонкой прозы — почти детектив о финансовом мошенничестве и преступлении. Сюжет крутится вокруг идеи подмены личности: герой, увидев своего двойника, решает воспользоваться этим шансом, чтобы разорвать старую жизнь, добыть деньги и как будто начать всё сначала. План выглядит почти схематично: найти человека, похожего как две капли воды, избавиться от него, выдать его тело за своё и получить страховую выплату. В момент чтения создаётся ощущение автобиографичности: повествование от первого лица так плотно затягивает в его расчёты и самооправдания, что ощущаешь себя внутри этой игры ради денег. Главный персонаж выписан так, что постоянно задаёшься вопросом: действительно ли человек в безысходности способен на всё и так ли просто — «взять и убить»? Внешне всё понятно: преступление без особых мук совести, деньги получены. Но остаётся сомнение — сможет ли он жить с этим дальше и осуществить свои мечты в новом обличье. Название «Отчаяние» точно передаёт суть книги: именно доведённое до предела отчаяние запускает все события и заставляет задуматься, даёт ли смена личности тот результат, на который так отчаянно рассчитывал герой.

— Cairo

История одного убийства

«Отчаяние» Владимира Набокова произвело тягостное, но сильное впечатление: роман давит мраком и медленно разрушает веру в человека. В отличие от более «внешних» по действию «Короля, дамы, валета» и «Камеры обскура», здесь почти всё замкнуто на сознании Германа Карловича. Роман подан как его повесть-исповедь: он будто ведёт странный диалог с читателем, постоянно отвлекаясь, рвя нить рассказа и комментируя собственную память. Сюжет стартует девятого мая 1930 года, когда берлинский торговец шоколадом Герман, чьи дела ухудшаются, оказывается в Праге и случайно замечает спящего бродягу Феликса. В этот момент зарождается его «гениальный» план. Герман — эмигрант, эгоцентричный, безразличный к людям, словно сознательно культивирующий в себе хладнокровие. Он презирает «чернь», но жаждет признания, хочет, чтобы его преступление оценили как художественный акт, а не банальную корысть. Тема двойничества, сходства и ослепляющих иллюзий проходит через весь роман: Герман упорно видит лишь то, что подтверждает его замысел, теряя настоящую способность видеть реальность. Набоков виртуозно раскрывает этот изломанный внутренний мир и в очередной раз доказывает, как тонко умеет прописывать подобные фигуры. В итоге остаётся ощущение, что герой, перечитывая свою рукопись и подбирая ей название, одновременно подводит итог собственному краху. Роман тяжёлый, но язык Набокова, как всегда, безупречен и завораживает. Кстати, по книге в 1978 году сняли фильм.

— Sand

Герой не моего романа

Название у романа громкое и будто обещает историю человека, дошедшего до последней черты, полной настоящего отчаяния и драматизма. Ожидаешь мощный психологический сюжет, а получаешь совсем другое. Перед нами коммерсант, решивший провернуть идеальное, как ему кажется, преступление и обмануть всех вокруг. Но чем дальше читаешь, тем сильнее ощущение, что дело не в «идеальном преступлении», а в демонстративной скуке героя, который просто ищет способ привлечь к себе внимание. Сюжетная линия при этом почти не цепляет и лишь подчеркивает мысль: идеала не существует. Главное впечатление оставляет не история, а то, как она подана. Снобизм, снисходительность, бесконечный эгоцентризм и позерство героя воспринимаются как прямое отражение самого Набокова. Его фирменная витиеватость здесь доведена до предела: язык вычурный, расплывчатый, местами мутный, словесные кружева тянутся без конца. В итоге роман скорее утомляет, чем заставляет сопереживать. Но отчаиваться, наверное, не стоит: у Набокова и без моего скепсиса достаточно преданных поклонников.

— Kai

Игра в человечки

«Отчаяние» Владимира Набокова оставило у меня ощущение тщательно спланированного эксперимента над человеческой подлостью. Писатель, верный своей любимой теме — изучению негодяев, препарирует Германа Карловича с почти энтомологической точностью, как насекомое под стеклом. Мир романа одновременно абсурден и пугающе логичен. В нём легко уловить кафкианские интонации: быт оборачивается абсурдом, доведённым до предела. При этом вспоминается и «Принц и Нищий» начала ХХ века, только здесь почти невозможно понять, кто принц, а кто нищий: «принц» оказывается пустой оболочкой, а «нищий» так и остаётся обычным человеком, до конца не осознающим, что с ним сделали. Набоков выступает не только как «энтомолог», но и как шахматист: расставляет фигуры так, что в цугцванге оказываются все персонажи. Он мастерски совмещает взгляд Германа и собственный авторский ракурс, то приближая их, то резко разводя. Двойник Германa, Феликс, — и его alter ego, и тень самого автора, а схема «идеального убийства себя» закономерно рушится о незначительную деталь. Финал перекликается с «Защитой Лужина»: распахнутое окно, ожидание прыжка — и внезапная пауза. Книга обрывается, оставляя читателю право самому достроить последнюю сцену. Рекомендую роман тем, кто читает не только ради сюжета, но и ради поиска внутренних смыслов и скрытых ходов автора.

— Lake

Сон про не сон

«Отчаяние» Набокова мне далось тяжело: ловила себя на том, что как будто читаю роман дважды за один раз. Входила в текст долго, но когда наконец «врубилась», отлипнуть уже не смогла. Мир книги – метароман, постоянно ускользающая конструкция. Роман о том, как герой пишет роман и одновременно планирует преступление с участием своего двойника. Все время неясно: сейчас говорит автор, рассказчик или сам герой? Сон и не-сон накладываются, структура нарочито рваная, воспоминания обрываются, а рассказчик откровенно ненадёжен. То ли он встретил двойника, то ли выдумал. То ли убил, то ли нет. Зачем отправил Ардальона в Рим, почему не послушал жену, сошёл ли с ума? Окончательно прояснилось у меня только после чтения критики на «Отчаяние». По атмосфере роман отчасти напомнил «Записки сумасшедшего» Гоголя, но гоголевский текст куда прямее. Здесь главный герой такой же мерзкий, из тех, кого почти физически трудно выносить, но не карикатура вроде шляпника Броуди, а скорее крыса, чья природа постепенно проявляется по мере повествования. При этом язык Набокова — отдельное удовольствие: изощрённый стиль, живые образы, метафоры, от которых в поезде реально хохочешь вслух не из‑за «юмора», а от восторга перед тем, как работает мысль. Не стала бы советовать «Отчаяние» людям с хрупкой психикой или тем, кто не готов лезть в «мерзкую голову» персонажа и раздражается вопросом «почему это шедевр». Для меня же роман оказался важной ступенькой к более сложной литературе вроде Джойса, Пинчона и всего постмодернизма.

— Zen

Всё не то, чем кажется!

«Отчаяние» стало для меня третьим романом Набокова и, пожалуй, самым сильным по сюжетной конструкции. После «Приглашения на казнь» я уже ожидал игры с читателем — и здесь они выстроены особенно изощрённо. Роман подан как дневник Германа Карловича: он пишет о себе, о людях вокруг и о своей «затее». Обычно эпистолярный жанр меня утомляет, но Набоков превращает записи героя в почти гипнотический поток сознания. Через него постепенно открываются мотивы, фобии, слепые зоны персонажа, а заодно — спрятанные в тексте ключи к пониманию сюжета и самого Германа как антигероя и «антихудожника». Многие видят в книге нарциссизм и снобизм и спешат отождествить Германа с самим Набоковым. Но автор, по его словам, выносит подобных «прегадких» персонажей наружу, как чудищ на фасаде собора. Герман же буквально и внутренне слеп: не видит своей уникальности, путает города и памятники, замечает в каждом встречном «двойника», но боится зеркал. Здесь всё двоится: и отражения, и слова, и жанровая структура. «Отчаяние» блестяще демонстрирует приём ненадёжного рассказчика и «двухголосное» слово, когда фраза героя и тихий голос Автора расходятся. Отдельный слой — скрытая полемика с Достоевским: уколы, ирония, но ощущение, что за этим стоит сложное, почти «цундерное» восхищение. Набоков строит настоящий литературный ребус, где любое «нет» Германа читается как отчаянное «да». Книга требует внимательного, медленного чтения, но отдача колоссальная: редкий роман так заставляет копаться в подтексте и переосмыслять каждую реплику.

— Riv

Роман Набокова показался мне чем-то вроде дорогой, гладкой вещи — изящной, аккуратной, с продуманной формой и почти осязаемым «запахом» стиля. Читается легко и уютно, но внутри прячется довольно жесткое содержание. Основное удовольствие здесь не столько в самом сюжете, сколько в том, как он рассказан: текст переливается типично набоковскими интонациями, игрой слов, намёками и символами. Через записки Германа нарастает то самое отчаяние, которое в какой-то момент буквально накрывает читателя. И трудно понять, считать это слабостью романа или, наоборот, его главным преимуществом. Герман — очередной отрицательный герой у Набокова: внешне опрятный, самоуверенный, чуть франтоватый, а внутри с гнильцой и мещанской жаждой наживы. Его увлекает тема двойничества, он презирает «серую массу», но одновременно кокетничает с будущим читателем, щедро раскидывая символы и отсылки к Фёдору Михайловичу. На фоне снова возникает немецкая среда, и через неё — ироничный привет «другим берегам», где русскость уже вытеснена «красным пожаром». Особенно зацепило набоковское сравнение Германа с Гумбертом Гумбертом: оба душевнобольные негодяи, только Гумберту отпущена в раю зелёная аллейка, а Герману — никогда. Ему остаётся лишь узкая тропинка внутри собственной повести о присвоении чужой жизни. Роман получился увлекательным, мастерски сделанным и одновременно отталкивающим — именно этим, пожалуй, и цепляет.

— Blitz

История одного сомнительно гениального преступления

«Отчаяние» напомнило мне, как я соскучилась по русской классике. Читаешь Набокова и буквально проваливаешься в его язык: слова переливаются, фразы ломаются под неожиданными углами, местами сквозит высокомерие и снобизм, но именно это ощущение авторского превосходства почему‑то только усиливает интерес к тексту. Роман небольшой, проглатывается быстро, но внутри — целый мир двойников, зеркальных отражений, преступления и безумия. Германия, куда хлынули российские эмигранты, здесь становится декорацией для внутренней драмы, а не просто фоном «новой родины». Через эту среду и проходит Герман Карлович — герой, который возвышает себя над «толпой» и в каждом видит либо дурака, либо неудачника: от жены Лиды до художника Ардалиона. Случайно встретив бродягу, поразительно на себя похожего, Герман решает использовать этот «знак судьбы» и выстраивает, как ему кажется, гениальный преступный план. Он записывает свою историю, чтобы мир наконец признал масштаб его ума, но из его же собственного рассказа проступают мелочность, самообман и банальная жажда наживы, которую он старательно прикрывает разговорами о «высоких материях». И в итоге его подлинная катастрофа не в возможной тюрьме, а в том, что никто не увидел гения, лишь глупость. Перед нами человек, чья внутренняя истеричность и «достоевщина» в финале оборачиваются очевидным психическим срывом — назвать Германа психически здоровым у меня не получится. Роман оставляет очень неприятное, но сильное послевкусие, от которого оторваться сложно.

— Fly

Я прожил чужую жизнь!

«Отчаяние» снова напомнило, почему Набоков так ценится: читаешь и ощущаешь, как автор буквально препарирует психику героя, выставляя наружу всё, что обычно спрятано. В центре романа — Герман Карлович, человек с внешне благополучной жизнью: стабильный заработок, новая машина, простоватая, но искренне любящая жена. Однако за этой «нормальностью» прячется мучительное пресыщение и чувство, что он свернул не туда и оказался в уютной, но невыносимой клетке. Леность, праздные размышления, слабые попытки «что-то в себе изменить» — всё это лишь маскирует растущее внутреннее отчаяние. Встреча с нищим Феликсом становится спусковым крючком: Герман видит в нём своего «двойника», хотя, по сути, сходства почти нет. Отчаяние постепенно переходит в безумие: на фоне финансового краха возникает план преступления, который для обывателя выглядит циничной аферой ради страховки. Но на самом деле Герман стремится не к деньгам, а к уничтожению своей прежней версии, к шансу начать с чистого листа. Внутренний крик «Я прожил чужую жизнь!» толкает его на попытку изменить судьбу за счёт другого человека. Именно столкновение изменчивого, искажённого сознания Германа с упрямой, неподдающейся корректировке реальностью и приводит к закономерному провалу. Роман становится точным и болезненным описанием «маленького безумия» — желания вырваться из собственной жизни, переступив через чужую. Для тех, кто ценит психологическую глубину и мастерство Набокова, пройти мимо этой книги невозможно.

— Nix