Праздник, который всегда с тобой

Для меня Эрнест Хемингуэй — из тех авторов, которых действительно стоит читать. Его «Праздник, который всегда с тобой» (по цитатам понятно, что речь именно о ней) даёт не просто историю, а особый взгляд на жизнь, литературу и людей. Мир книги кажется внешне простым, почти будничным, но за этими буднями скрывается сильная эмоциональная отдача: дочитав рассказ, чувствуешь опустошение, странную смесь грусти и радости, как после близости. Хемингуэй прямо поясняет, зачем нужны книги: когда накатывает опустошённость, чтение помогает не думать и не тревожиться о работе, пока снова не возьмёшься за дело. Он умеет на полном серьёзе произносить банальности так, словно придумал их только что; безжалостно описывает спорт (с хрустом черепа под шлемом) и пластическую хирургию (кожа, блестящая, как утрамбованная лыжня), заставляет по-новому смотреть на голод и живопись, нащупывать, почему голод делает картины яснее и прекраснее. При этом может быть снисходительным к удобствам вроде ванных и тёплых уборных, оставаясь внешне скромным. Он открыто признаётся, что учился у другого писателя, но чему именно — объяснить не может: «Это тайна». И, размышляя о Достоевском, честно удивляется, как можно писать так плохо и всё равно так сильно воздействовать. К концу книги начинаешь смотреть на писателей и их беды с удивительным оптимизмом и лучше понимать, за что Хемингуэя считают мастрид-автором.

— Shadow

Париж никогда не кончается

«Праздник, который всегда с тобой» Эрнеста Хемингуэя для меня — книга противоречивая, но от этого только дороже. С одной стороны, я почти физически чувствую опьянение от послевоенного Парижа 1920-х: запах кофе в парижских кафе, гул улиц и скачек, свет и тишину музеев, выставок, смену весны и осени, встречи и расставания. Есть ощущение, что двери распахнуты настежь, и я подглядываю за жизнью и работой писателей, без которых не представляю литературу и себя. С другой стороны, меня задевает холодность и жесткость, с которой Хемингуэй пишет о некоторых людях. Он честно оставляет себе право не любить, а я этих людей люблю — из-за этого многие эпизоды одновременно болезненны и особенно ценны. Я то доверяю его прямоте, то сомневаюсь: злость и раздражение редко бывают по-настоящему точными. Дополнительное недоверие появляется в главах о Скотте Фицджеральде. Сам Фрэнсис Скотт Фицджеральд в книге «Портрет в документах: Письма. Из записных книжек. Воспоминания» иначе описывает то же время и их дружбу с Хемингуэем. К тому же «Праздник…» вышел уже после смерти автора: сначала текст подготовили сын и жена, а спустя полвека внук и сын восстанавливали подлинную рукопись — невольно задумываешься, как выглядела бы книга при жизни Хемингуэя. И всё же это чтение пьянит, как шампанское, и как, возможно, пьянил бы сам Париж. После очередного перечитывания, если меня снова спросят, в какое время и куда я хотела бы попасть, отвечу однозначно: в тот самый Париж. Утром, в полупустое кафе, где за соседним столиком двое говорят о своём, а один тихо делает пометки карандашом в блокноте. Потому что, как написал Хемингуэй, Париж был очень старым городом, а они — молоды, и ничто не было простым: ни бедность, ни внезапные деньги, ни лунный свет, ни различие между правильным и неправильным, ни дыхание той, что лежала с тобой в этом лунном свете.

— Sky

Начинал я с Хемингуэя очень неудачно: рассказ «Старик и море» мне категорически не зашёл, и свою резкую рецензию на него менять не собираюсь. Но «Праздник, который всегда с тобой» — совсем другое дело, по этой книге я словно впервые увидел автора. Теперь понимаю, что зря сначала взялся за «Великого Гэтсби» Фицджеральда, «Чёрный обелиск» Ремарка и того самого «Старика…». Мне бы стоило начать именно с «Праздника…». Здесь Хемингуэй пишет о, пожалуй, лучшем своём времени: зрелость, созерцательность, Париж. Атмосфера тягучая, тёплая, почти праздничная. Многих могут смутить перечисления улиц, кафе, имён, но меня это, наоборот, втянуло — чувствуется искренняя любовь к городу. Изначально я брался за книгу ради Гертруды Стайн и Фицджеральда, хотел просто лучше понять их. Но вскоре забыл об этой цели: увлёкся самим Парижем, личностью Эрнеста, духом потерянного поколения. Он открыто говорит о себе, субъективно рассуждает о мировой литературе, несколькими штрихами схватывает характеры выдающихся современников. Передать силу этой книги трудно. Для меня это идеальная точка входа и в Хемингуэя, и в тему потерянного поколения. Хочу иметь её в бумаге, чтобы возвращаться к отдельным эпизодам или перечитать целиком. Люди здесь разбитые, но не сломленные. И есть город, который умеет лечить. Прекрасно.

— Kai

Жизнь=праздник… несмотря ни на что…

Это было моё первое знакомство с Эрнестом Хемингуэем, и оно оказалось неожиданно личным. Понял, что его биография притягивает не меньше, чем книги, тем более у него жизнь и творчество почти сливаются. Где в «Празднике, который всегда с тобой» правда, а где художественный вымысел, уже не различишь, но атмосферу времени он передаёт невероятно точно. Название — отдельный шедевр. Этот «праздник» и у меня теперь всегда с собой: хочется — он радостный, хочется — меланхоличный. Мысли Хемингуэя словно отменяют само понятие одиночества: он показывает, что почти из любой ситуации можно выйти, если честно признаться себе в желаниях и занять ум чем-то настоящим. Алкоголь для него — постоянный спутник: и поддержка, и препятствие одновременно. Он в этом не кается и не оправдывается, просто живёт так, как считает нужным. Мы можем только наблюдать и делать выводы. Детально биографию я пока не изучал, но уже видно, как ярко и противоречиво он прожил свою жизнь. Особенно зацепило его умение быть одному: сидя в кафе, на набережной, на лавочке, он не замыкается в себе, а смотрит по сторонам, всматривается в людей и детали — это действительно переключает от собственных тревог. Если радость не с кем разделить, он предлагает прожить её внутри так глубоко, чтобы самому от этого получить удовольствие. После этой книги точно продолжу с его романами — интересно, как он вложил свой опыт в вымышленных персонажей.

— Jay

«Он начал говорить о моей прозе, а я кончил слушать»

«Праздник, который всегда с тобой» я прочитала с большим интересом и чувством почти личного знакомства с Эрнестом Хемингуэем. Книга построена как откровенные дневниковые записи о его парижской юности 1920-х, когда он только становился писателем, жил полуголодно, обожал жену, страстно увлекался скачками и упрямо шёл к мечте — написать роман. Больше всего притягивает то, как он говорит о писательском труде: о ежедневной дисциплине, о своей «одной правдивой фразе», с которой должен начинаться любой текст, о том, как вырезает всё лишнее и оставляет только честное и простое. Через эти размышления о ремесле, радости простых вещей и умении «пересадить себя» в другое место особенно ярко чувствуется живой Хемингуэй. Париж у него тёплый и осязаемый: кафе, улицы, крыши, знакомые лица. Мне показалось, что сама проза иногда нарочито буднична, но именно в этой приземлённости и простоте проступает «папа Хэм». Очень забавно читать эпизоды с Фицджеральдом и его странностями — местами я буквально смеялась вслух. Тронули признания в любви к Тургеневу и Толстому и признание, что Достоевский давался тяжело; я поймала себя на мысли, какая это роскошь — читать русских классиков в оригинале, а не в переводе. Любопытная деталь — множество описаний еды и напитков: точно не та книга, которую стоит открывать на пустой желудок. При этом видно, что «Праздник, который всегда с тобой» — первая и наиболее цельная из посмертно опубликованных вещей, но не доведённая до конца самим Хемингуэем: начало выверенное, а к концу записи становятся совсем сырыми, почти черновыми. И здесь у меня осталось двоякое чувство: с одной стороны, заглядывать в закулисье писательской жизни всегда интересно, с другой — публикация явно необработанных фрагментов кажется сомнительным жестом по отношению к автору, который сам говорил: «Любой черновой набросок сам по себе ничего не стоит».

— Riv

Праздник ли?

«Праздник, который всегда с тобой» я открывала с ожиданием сверкающего, шумного Парижа: шампанское, хруст багетов, огни Эйфелевой башни, бесконечные кафе и пьянящая богема. Париж как герой обещал фейерверк, но вместо этого оказался тихим праздником с привкусом грусти, будто ностальгическим фотографием, где радость и потеря неразлучны. Перед нами не классическая биография, а книга-память, книга-настроение. Хемингуэй фиксирует то, что ему дорого, не разоблачая и не оправдывая никого. Парижская богема, художники, писатели, запах вина и кофе — все это присутствует, но под легкой вуалью меланхолии. Сам автор производит впечатление холодноватого наблюдателя. Пишет ярко, «вкусно», но держит дистанцию: впускает в свою жизнь, не открывая сердцевины. Внимание направлено на тех, кто его окружал: Эзра Паунд, Гертруда Стайн, Джеймс Джойс, Жюль Паскин, Холэр Беллок, особенно Фрэнсис Скотт Фицджеральд и Зельда. При этом самого Хемингуэя я толком так и не увидела — только мимолетные вспышки эгоизма и самоуверенности в приведённых цитатах и чуть более искренняя нота в главе о Хэдли. Для начинающего писателя книга ценна тем, как настойчиво в ней звучит тема творчества и цены призвания. Лично меня больше зацепили семейные линии — Эрнест и Хэдли, Фрэнсис и Зельда, — и возможность «гулять» с ними по Парижу. В итоге роман оставил после себя не разочарование, а тихое удовлетворение и ощущение, что настоящий праздник для Хемингуэя — не город, а возможность писать, чувствовать себя живым и счастливым. Париж здесь лишь декорация к простой мысли: у каждого свой праздник, спрятанный в мелочах, которые всегда под рукой и в памяти.

— Nix

«Праздник, который всегда с тобой» оставил у меня очень светлое и немного печальное ощущение: книга о счастье, которое возможно только в юности, когда впереди ещё всё. Хемингуэй показывает Париж не как открытку, а как мастерскую начинающего писателя. Он верит, что рассказ начинается с одной «настоящей фразы» — найдёшь её, и текст пойдет сам. Бросив журналистику, он даёт себе обет: записать все интересные случаи, что знал. Каждое утро приходит в парижское кафе, пока моют пол, точит карандаш, заказывает кофе и пишет до тех пор, пока действительно что-то не выйдет. Дождь за окном превращается в его текстах в сырость Миннесоты, собственный голод — в худобу и нищету героев. Он учится не накручивать себя между рабочими сессиями: читает, разговаривает с людьми, просто живёт. Особенно трогает его жизнь с первой женой: они страшно бедны, но счастливы. Днем он работает в кафе, вечером они ходят к Гертруде Стайн или к Фицджеральдам, гуляют по набережной Сены, ночью любят друг друга. Тот Париж был дешёвым раем для писателя: «неплохо прожить вдвоём на пять долларов в день и даже путешествовать», тогда как сейчас на них можно взять разве что кофе или суп у марокканских братьев. В шестьдесят пять Хем вспоминает первую жену почти ангелом-единомышленником — нежной и верной во всех бедах, хотя потом он ещё четыре раза женится, и, кажется, всё будет только сложнее. Что меня всегда цепляет у Хемингуэя — его простые, но запоминающиеся формулы. Из «Фиесты» я вынес мысль, что дружба между мужчиной и женщиной возможна только там, где кто-то тайно влюблён. А из «Праздника…» — фразу: «Путешествуй только с теми, кого любишь». Банальность, пока не проживёшь, а потом понимаешь, что это надо не забывать. Для меня эта книга не столько о Париже, которого уже нет, сколько о молодости, надеждах, тяжёлом труде и любви, которая делает нищету выносимой.

— Neko

"Я знал уже, что, если с чем-то расстаешься, плохим или хорошим, остаётся пустота. После плохого пустота заполняется сама собой. После хорошего ты заполнишь её, только найдя что-то лучшее".

Ожидала лёгкое, почти развлекательное чтение, но книга оказалась совсем иной — тихой, созерцательной и гораздо более задумчивой, чем я предполагала. Хемингуэй в автобиографическом романе переносит в Париж «золотых двадцатых»: молодой писатель, живущий почти без денег с женой и маленьким сыном, пытается создать свою первую книгу. Сюжет здесь не выстроен линейно — перед глазами проходят фрагменты прошлой жизни, встречи, случайные знакомые, атмосфера богемных кафе, звон бокалов и ощущение бесконечного праздника с примесью грусти и ностальгии. Сквозит мысль, что можно ощущать себя счастливым, не имея в кармане ни гроша. При этом, наблюдая за этим миром, я сама неожиданно чувствовала отрешённость. Несмотря на всю душевность и атмосферность, книга почти не вызвала во мне эмоций. Лишь к финалу стало ясно: праздник жизни у каждого свой. И это может быть что угодно — улыбка близкого человека, удачно выбранное платье, стопка новых книг у кровати или твёрдая уверенность, что завтрашний день окажется лучше прошедшего.

— Rune

«Праздник, который всегда с тобой» Эрнеста Хемингуэя меня не просто понравился — он словно тихо подкрался и остался надолго. Для первой встречи с автором, наверное, это не самый очевидный выбор, да ещё и при почти полном незнании его биографии, но книга всё равно сработала на полную. Это не цельные мемуары, а как будто рассыпанный дневник: отдельные эпизоды, заметки, наброски. Однако именно из этой обрывочности вырастает удивительно цельный образ времени и места. Париж 1920‑х не занимает так много страниц, как я ожидала, но он ощущается абсолютно живым: бесконечные кафе с крошечными столиками, книжные магазины, Бют-Шомон, Лувр с его странными визитами Хемингуэя и Фитцжеральда, Пер-Лашез. Для влюблённого в этот город всё это звучит почти как музыка. Главное очарование для меня — стиль. Простой язык, минимум украшений, никакой вычурной образности, но каждый штрих попадает точно в цель. Жизнь богемной молодости, жажда писать и жить, надежды и маленькие удовольствия показаны так честно, что бытовая нелепость практически перестаёт раздражать. Хотя временами трудно принять их образ жизни: денег не хватает на нормальное жильё и еду, зато находятся средства на вино, скачки, книги, поездки и няню. Но стоит Хемингуэю начать описывать еду, чтение или радости повседневности — и все рациональные возражения отступают. Он не щадит ни себя, ни окружающих: местами резок и язвителен, выводит на свет не самые приятные черты людей. Но благодаря этому Фитцжеральд, Зельда, Гертруда Стайн, Хэдли, сам «Тэти», пускающий кораблики в Люксембургском саду с маленьким Бамби, кажутся не литературными фигурками, а живыми. Люксембургский сад я люблю и сама, и поразительно, как многое в его атмосфере оказалось узнаваемым спустя почти век. Я по‑прежнему не знаю, с какого произведения стоит продолжать знакомство с Хемингуэем, но сомнений, что оно продолжится, у меня уже нет.

— Crow