Фиеста (И восходит солнце)

Ночь пройдет

«Фиеста» Эрнеста Хемингуэя произвела сильное впечатление: роман одновременно горький и светлый, как будто в нём всё время мерцает слабая, но упрямая надежда. Не случайно у книги есть второе название — «И восходит солнце»: кажется, автор говорит своему «потерянному поколению», что за ночью всё равно последует утро, и когда‑нибудь изменится и жизнь, и литература, и само поколение. На страницах романа — коррида, алкоголь, разговоры, Париж и Испания, дружба с матадором, бесконечные попытки спрятаться от внутренней пустоты за внешней суетой. При этом Хемингуэй делает по тем временам смелый шаг: впервые в мировой литературе появляется кастрированный мужчина — герой, покалеченный войной и фактически приговорённый к одиночеству, потому что не может быть с любимой женщиной так, как она того ждёт. Его товарищ несёт своё, более «обыденное» горе — развод, но и он словно выгорел изнутри. Они существуют рядом, как бы «отдыхая» от любви, хотя именно её им и не хватает. Получается странная фиеста: внешне — праздность и веселье, а внутри — смятение чувств и усталость мысли. В итоге роман показывает целое поколение людей, потерявшихся между войной и мирной жизнью, и в этом мрачном празднике Хемингуэй всё же оставляет место восходящему солнцу.

— Shadow

«Фиеста» Эрнеста Хемингуэя оставила у меня чувство недоумения. После «Прощай, оружие!» я ждал от Нобелевского лауреата совсем иного, особенно когда речь заявлена о «потерянном поколении». Роман вроде бы именно об этих людях: прошедшие Первую мировую, вернувшиеся в мирную жизнь и застрявшие в пустоте — бесконечные пьянки, случайные связи, отсутствие опоры. Париж 20‑х, рыбалка, коррида, сама фиеста — всё внешне показано ярко, но за этой чередой баров и ресторанов, выпивки с тщательно выписанными названиями и вкусами я почти не вижу автора. Где личное переживание участника войны, где попытка осмыслить травму, если герой по сути — он сам? Диалоги кажутся пустыми: ни одного по‑настоящему важного вопроса, в отличие от единственной по‑настоящему осмысленной сцены в «Прощай, оружие!» — спора водителей о возможности просто перестать воевать. В «Фиесте» даже этого нет. Отношения Джейка и Бретт вообще не объяснены: почему он терпит её измены, что происходит у неё в голове, кроме формулы «ей было тяжело, она потеряна»? Всё предлагается принять как данность и додумать самому. Литература «додумай сам» может существовать, но от книги о «потерянном поколении» ждёшь больше, чем эффектной оболочки. Когда вместо внутреннего мира героя подробно выписаны только кабаки и вино, для автора такого масштаба это выглядит как упущенный шанс сказать действительно важное за целое поколение.

— Echo

Роман оставил ощущение тяжёлого, затянувшегося похмелья, где просвета нет ни на секунду. Всё вокруг бессмысленно и безжалостно, и на этом фоне особенно ярко проступают две опоры героя: алкоголь и Эшли Брэд. Мир Хемингуэя в «Фиесте» устроен так, будто трезвость из него просто вычеркнули. Герои бесконечно пьют, курят, бормочут одни и те же фразы, которые с нарастающей тупостью повторяются за столом. Это замкнутый круг пьяных ссор и мелочных обид, когда одна навязчивая мысль снова и снова вываливается из рта, вызывая только усталое отвращение. Лишь иногда герой пытается вырваться: перед сном читает Тургенева, что-то из «Записок охотника» — и описание природы на миг отрезвляет. На этом фоне особенно выделяется Эшли Брэд. Аристократка, пьяница, женщина, которая спит со всеми, в том числе с абсолютными ничтожествами. У неё нет ни представлений о долге, ни привычных моральных рамок — лишь инстинкт, порыв, живая стихия. Она разрушительна, безнравственна, «сука» — и при этом самая желанная и настоящая. В неё влюбляются именно потому, что она женщина в чистом виде. На всякий пафос у неё один ответ: «чушь!» — и в абсурдном, равнодушном мире это звучит честнее любых высоких слов. Главный герой, искалеченный войной импотент, в итоге словно признаёт: если в этом мире и есть какая-то истина, то она носит имя Эшли Брэд. Он уверен, что дружба между мужчиной и женщиной возможна лишь тогда, когда кто-то в тайне влюблён. Всё остальное — опять же чушь.

— Mist

С Хемингуэем у меня поначалу не сложилось, но «По ком звонит колокол» всё перевернуло, а потом «Прощай, оружие!» и особенно «Фиеста» окончательно убедили: читать его дальше для меня теперь необходимость. «Фиеста» очень точно передаёт атмосферу «потерянного поколения». Через будни и праздники героев — их пьянство, бесцельные поездки, попытки развлечься — показывается жизнь людей, прошедших через Первую мировую и утративших опору. Джейкоб Барнс живёт во Франции среди липового веселья, видит мир как цепочку отдельных кадров, не находит в нём смысла и не может полноценно быть с женщинами, хотя в его жизни есть только алкоголь и Брет Эшли, снова алкоголь и снова Брет. Сильная сторона романа — персонажи. Роберт Кон, с чьей биографии всё начинается, даже не главный герой, но о нём мы знаем больше всех: неуверенный в себе писатель, окружённый странным иррациональным ореолом, неспособный «трезво» смотреть на реальность. Остальные, включая Барнса, — классические представители «потерянного поколения», которые держатся за бутылку, чтобы не смотреть в лицо абсурду. Барнс выделяется своим «телеграфным» взглядом на мир: короткие, обрывочные фразы («Я постучал в стекло. Шофер затормозил») подчёркивают, что всё вокруг воспринимается им разрозненно, без причинно-следственных связей. Эпиграфы и противопоставление Франции и Испании только усиливают впечатление: пустая зацикленная французская праздность против мощной, живой, испанской фиесты. Хемингуэй передаёт это так тонко и многослойно, что за тремястами страницами стоят целые горы смысла между строк. В итоге «Фиеста» стала для меня одной из тех книг, после которых к Хемингуэю уже не относишься спокойно: хочется перечитывать и дальше открывать его прозу.

— Kai

Мне все равно, что такое мир. Все, что я хочу знать, это - как в нем жить.

Книга Эрнеста Хемингуэя «И восходит солнце» не произвела на меня сильного восторга, хотя я искренне завидую тем, кого она задела до глубины души. Есть ощущение, что я не до конца уловила замысел и, возможно, снова «не доросла» до этого произведения. Сюжет кажется довольно простым, язык — тоже, без изысков и усложнений. Мы смотрим на «потерянное поколение», которое после войны коротает время в барах, на рыбалке и в поездках. С одной стороны, трудно сопереживать их внутренней драме, когда знаешь, что после Первой мировой многие народы буквально выживали и были бы счастливы жить так, как эти молодые люди в Европе. С другой — я понимаю их ощущение пустоты, разочарования и бессмысленности. При этом некоторые фразы пронзают сильнее любого действия: «Нельзя уйти от самого себя, переезжая с места на место», «Я не могу примириться с мыслью, что жизнь проходит так быстро, а я не живу по-настоящему», «Ужасно легко быть бесчувственным днём, а вот ночью — это совсем другое дело», «Мне все равно, что такое мир. Всё, что я хочу знать, это — как в нём жить». На фоне потока внешне пустых разговоров эти строки намечают подлинный смысл. После последней страницы я оказалась в состоянии странной, глубокой фрустрации, которую сложно объяснить словами. Похоже, Хемингуэй достигает того же горько-сладкого послевкусия, как у Ремарка: вроде бы ничего грандиозного, а в итоге хочется плакать — и даже не до конца понимаешь, о чём именно.

— Zephyr

Чтение этого романа Хемингуэя снова не сложилось: сильное, даже интригующее начало быстро сменилось раздражающим ощущением déjà vu и теми же минусами, что были в его предыдущем произведении. По мере чтения всё настойчивее вспоминалась «Парижская жена», где описана история Хемингуэя и Хэдли Ричардсон. Там опираются на реальные факты биографии, и сюжет романа явно с ними рифмуется. Возникло ощущение, что судьба героя почти послойно накладывается на жизнь самого автора: бесконечные попойки в парижских кафе, череда женщин, показное безделье, разбавленное пустыми разговорами, и та самая фиеста в Испании — всё это выглядит пережитым лично. Отдельно вспоминался Ю. Семёнов, который очень ценил Э. Хемингуэя и использовал схожий приём в «Политических хрониках», где факты из биографии героя тоже перекликаются с жизнью писателя. Заявленный «литературный манифест потерянного поколения» 1920‑х я в этом тексте так и не разглядела: слова о нём звучат громко, а на уровне конкретных сцен и смыслов для меня это не работает.

— Cairo

"Больше, чем жизнь"

Роман Хемингуэя оставил у меня странное, противоречивое впечатление. Вроде бы ничего особенного не происходит: сплошные разговоры, переходы из бара в бар, алкоголь, типичная атмосфера «потерянного поколения». Но постепенно понимаешь, что за этой кажущейся пустотой спрятана целая жизнь. Фиеста длится семь дней и становится моделью мира: в ней сплетаются жизнь и смерть, радость и обновление, свобода и равенство. Праздник и коррида внутри него работают как символ возрождения через смерть, обещают героем некое подобие бессмертия. Во время празднества исчезают привычные границы — люди кричат, чтобы их услышали, общаются на равных, забывая о статусе и иерархиях. Параллельно с этим звучат «Записки охотника» Тургенева, которые читает Барнс. Как Тургенев входил в жизнь простого народа, так Хемингуэй погружает своих персонажей в народный праздник. Барнс формулирует ключевой вопрос: не понять, «каков мир», а как в нём жить — и проверяет найденные ответы уже на фиесте. Герои у Хемингуэя яркие и по-своему трагичные: страстная девушка, в войну работавшая добровольцем в госпитале; искалеченный ветеран первой мировой, ставший журналистом; молодой матадор; боксер-неудачник. Всем около тридцати, все прошли через войну: кто-то ранен физически, все травмированы внутренне. Их жизнь сломана, ориентиры потеряны. Фиеста становится для них испытанием и шансом: либо принять новые правила мира, идеалы единения и отказ от кастовости, либо так и остаться среди руин. В этом поиске себя, любви и счастья и есть главное напряжение романа.

— Solo

«И восходит солнце» стала для меня лишь второй книгой Хэмингуэя, хотя по каким‑то причинам я всегда считала его скучным автором. Скучно, как выяснилось, не было, но до настоящего восторга всё равно не дотянуло. Первая половина романа зашла отлично: атмосфера богемного Парижа, ночные посиделки, переезды из бара в бар — всё это очень живо, почти как у Ремарка, только без болезней и окопов. Я прямо «ходила» с этими неудачниками по их маршрутам. Но как только действие переносится в жаркую Испанию — коррида, быки, темпераментные мужчины — колорит усиливается, а вот интерес к самой истории у меня начал угасать. Вроде бы накал страстей растёт, а следить за происходящим всё менее захватывающе. Главный герой и рассказчик — журналист Джейк, инвалид Первой мировой: внешне цел, но из‑за ранения не может быть полноценным мужчиной. В его жизни есть Брэт, и их связь кажется одновременно сильной и уродливой. Он живёт чувством вины и любви к ней, терпит её выходки, закрывает глаза на любые похождения и всегда готов броситься спасать. Она же пользуется его преданностью: нежности в такси, признания, что им «не суждено быть вместе», и тут же — рассуждения о новом любовнике. Дружба получается перекошенной, болезненной. В итоге книга заинтересовала стилем и атмосферой, но лично мне не хватило эмоционального вовлечения, чтобы по‑настоящему ею восхищаться.

— Blitz

«Фиеста» произвела на меня куда более сильное впечатление, чем «Прощай, оружие», хотя обычно мне ближе именно военные романы с фронтовым бытом. Здесь сработало что‑то другое: сочетание хемингуэевского «героя кодекса», атмосферы Парижа и испанских боёв быков. Джеймс Барнс возвращается с войны калекой: внешне жив, а по сути внутренне разрушен, как многие персонажи Ремарка. Его увечье оборачивается импотенцией, о которой окружающие любят мерзко подшучивать. Вместо подвигов он учится просто существовать, цепляясь за то самое хемингуэевское «мужество быть». Он влюблён в леди Эшли, но перспектива нормальных отношений для них закрыта. Первые главы проходят в Париже, и за этой вроде бы сухой хроникой прогулок и разговоров чувствуется личный опыт Хемингуэя и рождение мифа о богемном городе, где после войны собирается интеллектуальная элита. Это тот самый «айсберг»: многое остаётся под поверхностью, каждое слово работает. Две другие важные линии — рыбалка и испанская фиеста. Хемингуэй, сам заядлый рыбак и охотник, превращает эти занятия в способ соприкосновения с природой. Его пейзажи не отражают душевные метания героя, а показывают, как человек естественно включён в мир. Центр книги — коррида: не телевизионное шоу, а реальная схватка жизни и смерти. Матадоры здесь — концентрат мужественности и силы, а не просто убийцы животных. Важно, где проходит граница между тем, кто лишь играет, и тем, кто по‑настоящему рискует собой. И всё же быков, признаюсь, очень жаль. В итоге «Фиеста» для меня — не про войну и не только про любовь, а про попытку выжить после внутреннего крушения и сохранить достоинство в мире, где смерть постоянно рядом.

— Riv

«Фиеста» Эрнеста Хемингуэя для меня — его лучший роман большого формата. В отличие от более поздних книг, где больше безнадёжности и тяжёлых тем войны и товарищества, здесь чувствуется молодость, свет и некая вера в завтрашний день. Французские улочки, испанское солнце, компания друзей — всё это создаёт ощущение живой, притягательной жизни, хотя мрачных нот тоже хватает. В центре — Джейк Барнс, один из самых ярких примеров хемингуэевского мотива «мужчины без женщин»: он ранен на войне и физически не может быть с женщиной. Внешне он спокоен, держится как душа компании, но его увечье рушит отношения с Брет, которая изменяет ему. Однако они продолжают сосуществовать, словно принимая эту странную форму связи. Алкоголь, общий опыт, бесприютность — всё это скрепляет Джейка, Билла, Майкла и их окружение в разных городах Европы. Роман блестяще иллюстрирует «теорию айсберга»: Хемингуэй почти ничего не говорит напрямую — ни о травме Джейка, ни об интрижках Брет, читатель догадывается обо всём по жестам, диалогам, паузам. Как и в сборнике «В наше время», выходом из тупика отношений становятся мужчины-друзья и «мать-природа» во всех её проявлениях: рыбалка, охота, коррида. После вялых парижских шатаний во второй и третьей частях, на рыбалке и на фиесте в Памплоне герои будто оживают — от кафешек и суеты они переходят к простым радостям: лечь в тёплую постель, растянуться на земле, пить медленно и в одиночестве. Париж у Хемингуэя — богемный, но уже надоевший, в отличие от трагически-романтичного Ремарка или грязного, но вдохновляющего Миллера. Точнее его образ города раскрыт в «Празднике, который всегда с тобой». «Фиеста» же остаётся романом о попытке найти опору — в друзьях, в природе, в простых удовольствиях — когда любовь и тело подводят.

— Crow