Последний день приговоренного к смерти

Смертный приговор — два коротких слова, за которыми абсолютная безысходность. Для меня это звучит почти как диагноз неизлечимой болезни, только здесь человек ещё и признан виновным. Раньше я была уверена, что с убийцей нужно поступать так же, как он поступил с жертвой, но после этой книги взгляды сильно изменились: оказывается, сильнее всего страдает не сам преступник, а его близкие. В книге больше всего зацепили рассуждения автора о смертной казни. Они показались настолько логичными и честными, что с ними трудно спорить. Вспоминаю случай из своего родного города: тогда участились случаи насилия, люди были в панике, требовали «повесить», «расстрелять» виновных. На этом фоне я поговорила с другом. Спросила его: представь, если твоего ребёнка изнасилуют — что ты сделаешь? Он, разъярённый, ответил, что убьёт обидчика. Тогда я задала другой вопрос: а если, наоборот, это твой ребёнок совершит такое? Ответа у него не нашлось. Эта книга помогла мне чётче сформулировать то, что давно чувствовала: преступника нужно наказывать, но право лишать жизни не принадлежит людям.

— Lone

«Последний день приговорённого к смерти» Виктора Гюго оставил у меня двойственное впечатление. Сама повесть сильная и атмосферная, но то, как автор подводит к ней, местами утомляет. Основной пафос сосредоточен в огромном «предисловии», которое едва ли можно так назвать: это скорее пламенная, гневная речь против смертной казни. Читаешь и представляешь Гюго, размахивающего руками на трибуне. Но на бумаге этот монолог кажется чрезмерно растянутым ради одной-единственной мысли: смертная казнь – зло. Куда интереснее идёт короткая едкая вставка про обывателей, которые должны плеваться на эту повесть, – её хоть сейчас можно перенести на любого спорного автора. Сама история хороша, немного напоминает и Камю с его «Посторонним», и Достоевского, и Кафку. Атмосфера тюрьмы, замкнутости, ожидания смерти передана очень убедительно: контраст спокойного мира снаружи и кошмара в голове безымянного героя работает прекрасно. Но мне не хватило конкретики о его преступлении. Он признаёт, что убийца, у него есть жена, дочь, планы, но кого он убил – неизвестно. Для меня это важно: сложно сочувствовать тому, кто, возможно, зарезал ребёнка или десяток беспомощных стариков. С Гюго как с мыслителем я тут скорее не согласна. Он обвиняет общество, воспитавшее преступников, и фактически предлагает просто убрать гильотину, но не даёт внятной альтернативы. Получается красивая идея ради идеи. При этом тема смертной казни, виновности судей и цены ошибки раскрыта страшно и честно. Повесть стоит прочитать, хотя её гуманистический посыл, на мой взгляд, далеко не безупречен.

— Frost

Может ли один человек лишать другого человека жизни в наказание за преступление?

«Последний день приговорённого к смерти» Виктора Гюго произвёл сильное впечатление именно тем, как последовательно и жестко он разоблачает смертную казнь. Это не просто художественный текст, а почти публицистический крик против гильотины. Гюго подробно описывает казнь, опираясь на реальные случаи: например, когда лезвие гильотины по нескольку раз не могло отсечь голову, застревало, причиняя приговорённому дополнительные муки. Около трети книги занимает авторское вступление, где он открыто рассуждает о наказании, приводит ужасающие примеры и пытается расшевелить равнодушие читателя. В конце этой части он добавляет небольшую пьесу о записках. Сами «записки» — это поток мыслей осуждённого: его страх, надежды на помилование, готовность согласиться на каторгу, клеймо, пожизненный срок, лишь бы сохранить жизнь и видеть солнце. Он не называет себя невиновным, жалуется скорее на формальный, уставший суд и невнимание присяжных. Толпа на площади показана как зеваки, для которых казнь — кровавое зрелище, а не повод задуматься. Лично я считаю: если и допускать смертную казнь, то только за самые чудовищные преступления и при идеально работающей системе суда, которой сейчас нет. В нынешней реальности лучше обходиться без неё. Да, доказанное преступление требует кары, но книга Гюго заставляет взглянуть на страдания приговорённого под другим углом, вспомнить о милосердии и задуматься, где проходит граница человеческой справедливости.

— Neko

Казнить нельзя помиловать

«Последний день приговорённого к смерти» Виктора Гюго показался мне до удивления современным: тема смертной казни до сих пор не потеряла остроты, хотя эпоха гильотин давно позади. Книга даёт любопытный исторический срез и повод подумать, но вряд ли раскрывает что‑то принципиально новое для сегодняшнего читателя. При этом многие авторские приёмы выглядят спорно. Образ маленького ребёнка и бесконечные причитания героя о том, как без него не выдержат мать, жена и дочь, кажутся чрезмерно наигранными. Сцена с курткой, которую он перед казнью отдаёт другому заключённому, но подаётся это не как жест доброты, а как страх побоев и одновременная забота о том, как он выглядит со стороны, тоже оставила ощущение неестественности. Гюго не смог меня убедить, что смертная казнь однозначно хуже пожизненной каторги: сам герой признаётся, что «лучше уж смерть», наблюдая условия жизни каторжников. При этом остаётся неясным, за что именно его казнят: о чувстве вины, раскаянии или сожалении о жертве он почти не говорит. Зато в тексте мелькают убийцы, которые без раздумий лишили жизни невинных, оставив их семьи без кормильцев и не интересуясь их страданиями. Сомнительным выглядит и тезис, что каторжники могли бы содержать родных: каторжный труд никогда не оплачивался достаточно, а клеймо на семье одинаково тяжело и в случае казни, и в случае каторги. В итоге для меня это произведение — любопытный, местами трогательный, но не слишком убедительный гуманистический манифест, вряд ли способный радикально изменить чьи‑то взгляды.

— Vipe

Книга Виктора Гюго произвела сильнейшее впечатление: буквально чувствуешь кожей последний день человека, который точно знает, что умрёт. Перед читателем — убийца, приговорённый к казни. Подробности его преступления Гюго сознательно опускает, и именно этим усиливает главный посыл: лишать человека жизни нельзя ни при каких обстоятельствах. Ни один человек и ни одна группа людей не имеют морального права решать, кому жить, а кому умереть. Но тогда неизбежно всплывает другой вопрос: какое право имел сам преступник, чтобы убивать? Ответа, удовлетворяющего всех, здесь нет и быть не может. Восприятие зависит от того, по какую сторону баррикад ты стоишь: в теле осуждённого или на месте тех, кто потерял близких по его вине. Замкнутый круг — сострадать хочется всем сразу, и из этого морального тупика выхода я для себя не нахожу. Гюго, в своём узнаваемом, очень эмоциональном стиле, заставляет прожить этот ад вместе с героем. За такую честную, сильную подачу я ему искренне благодарна: это именно тот Гюго, которого люблю с детства. Разве что страницы закончились слишком быстро.

— Crow

Уважаемые зрители, просьба занять свои места, представление вот-вот начнется

«Последний день приговоренного к смерти» Виктора Гюго произвел на меня скорее интеллектуальное, чем эмоциональное впечатление. Небольшая повесть, важная для истории литературы, но лично меня не задела так, как могла бы. Гюго, убежденный противник смертной казни, в 1829 году создает мистифицированный дневник осужденного. Мы так и не узнаем, за что приговорен герой и виноват ли он вообще: автору важно не это, а сам факт узаконенного убийства. Он показывает казнь как тщательно разыгранный спектакль, в котором заняты все — судьи, присяжные, священники, надзиратели, палач и жаждущий зрелища народ. Публичная или «приватная», она остается тем же представлением, только иногда за закрытым занавесом. Интересно, что сначала анонимная публикация повести произвела фурор: текст приняли почти как подлинный дневник заключенного. Но как только вскрылось авторство Виктора Гюго, посыпались упреки и насмешки. Тем не менее повесть вошла во французский канон, повлияла на мировую литературу, о ее значении писал, например, Федор Достоевский. Исследователи до сих пор проводят параллели с Чарльзом Диккенсом, а иногда и поспешно связывают ее с «Приглашением на казнь» Владимира Набокова, хотя там речь скорее об общем образе тюрьмы и заключенного. Лично для меня, при всей силе темы и красоте стиля, в тексте не хватило глубины переживания, какого-то подлинного психологического надрыва. В отрыве от его влияния на последующую культуру повесть показалась довольно пресной. Итоговая оценка — 3,5/5, больше за историческое и культурное значение. Куда сильнее меня задел рассказ Франца Кафки «В исправительной колонии», где феномен казни показан гораздо более жутко и пронзительно.

— Zen

У Виктора Гюго я особенно ценю плотное, без «пустот» повествование: читаешь — и словно ни одной лишней строки, зато впечатление и эмоции только усиливаются. В этом произведении он рассуждает о смертной казни как о жестоком зрелище, где ценность человеческой жизни обесценивается до уровня шоу с палачом, гильотиной или виселицей. Толпа приходит не сочувствовать, а развлекаться, и как только голова падает, интерес моментально исчезает. Гюго приводит несколько страшных примеров, когда быстрая казнь превращалась в затянувшуюся пытку: палач по нескольку раз промахивается, причиняя обречённому чудовищные мучения, а люди стоят и смотрят, пока тот кричит о помощи и прощении. На этом фоне особенно тяжело читать о герое, приговорённом к смерти, который мог бы остаться каторжником, но перспектива этой жизни выглядит не меньшим ужасом. С момента оглашения приговора всё его существование делится на «до» и «после». Сильнейшее место книги — его мысли о маленькой дочке. Ему позволили увидеть девочку перед смертью, но трёхлетний ребёнок, год не видевший отца, не узнаёт его и называет дядей. Его стремление в последний день просто помолчать, остаться наедине с собой, передано очень убедительно. И рядом — охранник, для которого это очередной «номер в списке»: его грубость и тупость только подчёркивают, насколько дёшево стоит человеческая жизнь в этой системе. Произведение получилось тяжёлым, многослойным и очень болезненным — в духе Гюго, который, кажется, просто не умеет писать иначе.

— Kai

Отверженные

«Последний день приговорённого к смерти» Виктора Гюго оставил тяжёлое, почти физически ощутимое впечатление. Читается коротко, но осадок остаётся надолго — словно держишь в руках запятнанный кровью обрывок истории Франции. Мир повести — это не столько Франция XIX века, сколько концентрат её вины и безумия. Сквозь парадный образ мудрой Марианны проступает другая страна: с алыми ладонями, с подолом, украшенным «кровавыми бусами» казней, с площадями, где толпа ищет зрелищ. Исторический август 1832 года у Гюго превращается в удушливый кошмар, где смертная казнь — не правосудие, а закреплённое законом всеобщее преступление против Бога и человека. Главное здесь — не сюжет, а голос приговорённого. Безымянный молодой человек благородного происхождения, чья вина остаётся за кадром, ведёт дневник, и через его разорванные мысли читатель чувствуёт, как душа бьётся о стены телесной тюрьмы. Гюго не смакует подробности преступления — он показывает мучительное ожидание казни, страх, отчаяние, отчуждение от мира. Параллельно писатель обнажает жестокую логику системы и толпы, которые под видом справедливости совершают ритуальное убийство. Для меня эта повесть — не просто художественное произведение, а яростный антиказненный манифест, стоящий в одном ряду с Вольтером и Камю. Особенно страшно понимать, как долго Франция шла к отмене гильотины (лишь в 1981 году), несмотря на такие тексты. «Последний день приговорённого к смерти» — книга-предупреждение: память о тех, кого закон сделал «отверженными», нужна живым, чтобы не повторять те же преступления под маской правосудия.

— Riv

Книга произвела сильнейшее впечатление: читаешь и будто сам проводишь с приговорённым его последний день. Главное здесь не столько сама казнь, сколько мучительное ожидание неизбежного. Виктор Гюго показывает, как страшно знать точный час своей смерти и жить в этом сознании каждую секунду. Это совсем не похоже на внезапную смерть: герой медленно «умирает» задолго до казни, мысленно возвращаясь в детство, вспоминая первую любовь, родных, всё, что у него было и что он теряет. Ожидание становится похоже на тяжёлую неизлечимую болезнь, когда врачи уже сказали, что надежды нет, и остаётся только время и душевная агония. Персонаж выписан так живо и тонко, что начинаешь чувствовать его боль почти физически, хотя речь идёт именно о страдании души. Стиль Виктора Гюго оказался для меня неожиданно близким: он очень ярко и честно передаёт трагедию героя, без фальши и нажима. В итоге это небольшое по объёму, но невероятно сильное произведение, после которого по‑новому смотришь и на смертную казнь, и на человеческую боль.

— Storm

«Последний день приговорённого к смерти» Виктора Гюго оставил у меня двойственное впечатление. С одной стороны, вещь сильная и мрачная, цепляет и заставляет думать. С другой — ощущение однобокости не отпускало до конца. Книга почти не отвечает на изначальные вопросы о смерти и её «законности», но постоянно вокруг них кружит. Мы видим лишь внутренний монолог осужденного, полностью погруженного в страх казни, унижения, тоскливые размышления о гильотине и лишенной смысла жизни. При этом читателю так и не сообщают, что именно он совершил, за что приговорён. Герой признаёт, что смерть в каком-то смысле заслужил, но больше всего его мучают собственные страдания и судьба жены, детей, лишающихся кормильца. О тех, кого он сам, возможно, лишил близкого человека, он почти не вспоминает. Гюго, будучи мастером психологической прозы, выстраивает всё так, чтобы читатель максимально сопереживал преступнику и разделял авторское неприятие смертной казни. В предисловии он приводит жуткие истории казней, вроде многократного неудачного удара гильотины, хотя достоверность этих рассказов, честно говоря, выглядит спорной. Интересный момент — долгое время текст выдавали за подлинный дневник приговорённого, хотя ясно, что это невозможно. Отдельно скажу про формат: я слушал книгу в аудио, и это сильно мешало — кашель, посторонние шумы, сбитая интонация. Лучше брать печатный вариант. В итоге это небольшой по объёму, но тяжёлый по содержанию памфлет, поднимающий вечную тему смертной казни, при этом намеренно подающий только одну сторону медали.

— Light