Бойня №5

Начну с того, что «Бойня номер пять» Курта Воннегута произвела сильное, тревожное впечатление. Это не тот роман, который читаешь ради сюжета и закрываешь без последствий — он надолго остаётся в голове. Важно помнить: Воннегут сам был американским военнопленным и одним из немногих, кто выжил при бомбёжке Дрездена. Его пацифизм и личный опыт войны сквозят в каждой странице. В книге американец-писатель пытается рассказать историю Билли Пилигрима, участника войны, и получается своеобразная «книга участника войны о книге участника войны про участника войны». Абсурд и сюр сопровождают весь текст: путешествия во времени, Тральфамадор, постоянные напоминания о часах и смертях, фраза «Такие дела» после гибели людей — всё это подчёркивает, как привычной становится смерть и как нелепа сама война. Персонажи здесь часто выглядят как «дети на войне», что отражено уже в подзаголовке «Крестовый поход детей». Подростки, загнанные на бойню, пленные, которых везут как товар, вызывают ассоциации и с реальным историческим Крестовым походом детей, и с другими антивоенными книгами вроде Ремарка. Сам Воннегут постоянно присутствует за кадром — то как рассказчик, то как солдат-писатель, и граница между автором и героем почти стирается. В итоге это не романтизация войны, а последовательное разоблачение её абсурдности. Воннегут обходится без натуралистичных описаний и пафосных лозунгов, но именно за счёт гротеска и сухого «Такие дела» война выглядит особенно чудовищной и лишённой смысла.

— Rune

«Бойня номер пять» Курта Воннегута произвела на меня странное впечатление: будто читаешь не роман, а откровение о том, насколько безумен мир, в котором мы живём. Война в книге показана как чистый абсурд — и это, пожалуй, самое честное о ней высказывание. Я думаю о Дрездене, о том огненном аду, через который прошёл Воннегут, и понимаю: финал у любой войны одинаковый — горы трупов, покалеченные жизни и чья‑то «победа», которая на деле никому из живых не нужна. Войны начинают те, кто сам почти никогда не оказывается на передовой: они ездят в кортежах, выступают на конференциях, громко «борются за мир» и отправляют в мясорубку других. Их дети не лежат без рук и ног, у них не течёт кровь из ушей. А потом нам, живущим уже после, остаются города, стоящие на костях, и детские игры в заросших окопах. Люди, пережившие настоящий ад, из моего окружения никогда не скажут «можем повторить». Они слишком хорошо знают, во что это выливается, и сделают всё, чтобы этого не было. А я, глядя на новости, постоянно испытываю то самое финское myötähäpeä — стыд за чужие слова и решения. Я не знаю, что такое убивать и гореть в Дрездене. И, честно говоря, не хочу узнавать — ни ради «высших целей», ни ради чьих‑то идей о правильной стороне. Воннегут в своём сюрреалистическом, местами даже гротескном тексте будто бы заранее смиряется с тем, что антивоенные книги мало что меняют. Его размышления о времени, войне и человеческой глупости звучат до сих пор, роман входит во всевозможные списки лучших произведений, его читают — а в реальности мы по‑прежнему швыряем друг в друга копья, только более технологичные. И всё‑таки я верю: даже если такие книги почти не работают, эта «борьба с ветряными мельницами» должна продолжаться. Иначе нам уже совсем нечего будет вспоминать — и не во что верить.

— Blitz

После прочтения осталось ощущение тихой безнадёжности: будто о войне уже сказано всё, но это ничего не меняет. Воннегут в «Бойне номер пять» показывает, что антивоенная литература почти так же бессильна, как попытки отменить ледниковые периоды. Ни тральфамадорцы, ни путешествия во времени, ни любые чудеса не в силах остановить войну. История всё равно повторяется, и под удар попадают не вымышленные герои-коммандос, а самые уязвимые — дети, старики, такие, как Билли Пилигрим, нелепый и жалкий, похожий на немытого фламинго с ногами цвета слоновой кости с синеватым оттенком. При этом именно через таких персонажей автор заставляет оглянуться назад, даже если для этого нужно застыть, как библейский соляной столб. Воннегут не даёт утешения, но и не позволяет сделать вид, что «это всё было давно и не про нас». В итоге это короткий, жёсткий и странно тихий напоминатель: войны не прекратятся от книг, но, возможно, они помогут хотя бы не отводить взгляд.

— Light

После прочтения я долго не хотела вообще что‑то писать о «Бойне», но ощущение недосказанности всё-таки заставило зафиксировать впечатление. Увы, лично для меня книга оказалась разочарованием. Главное, чего я так и не увидела, — войны. Она будто бы заявлена, вокруг неё всё построено, но автор всё время ходит по краю, лишь изредка приближаясь и тут же отходя. Ни как военный роман, ни как полноценное антивоенное высказывание текст на меня не сработал. Линия с трафальдорфцами показалась либо совершенно лишней, либо требующей совсем другого воплощения, хотя из идеи перемещений во времени можно было выжать нечто действительно мощное. Главный герой меня не зацепил: ни как человек, ни как солдат он не вызвал ни сочувствия, ни интереса. Плюс язык — будь то оригинал или перевод — оставил ощущение сырости; читаешь «готовый продукт», а он по стилю не дотягивает. Постоянно повторяющаяся фраза «такие дела» только усиливала раздражение. Книга довольно быстро стерлась из памяти, остался лишь общий осадок. Понимаю, что у «Бойни» много поклонников, но мне искренне странно слышать, что её называют лучшей книгой о войне. Видимо, это просто не моя история, и от этого даже немного жаль.

— Echo

Прочитала «Бойню номер пять, или Крестовый поход детей» Курта Воннегута ещё в апреле 2013-го — точнее, почти прочитала: последние четыре-пять страниц так и остались недочитанными. Всё лето книга лежала возле кровати, я собиралась вернуться к финалу и написать отзыв, но, уезжая в Питер с охапкой других томов, «Бойню» почему-то не взяла. Помню, в то время мой друг служил в армии и страшно гордился тем, что будет маршировать на Параде 9 мая. Волновался из‑за «всех этих важных людей, Путина и тра-та-та», а между делом хохмил, что сидит в буфете, ест плюшки и читает про Швейка, пока их месяцами учат красиво шагать. На фоне этого я читала Воннегута, его маленькую, но до предела честную книгу о войне, которая говорит о жизни и смерти куда правдивее сотен «правильных» учебников и мудрых трактатов. Воннегут вплетает в текст молитву о душевном покое, мужестве и мудрости отличать одно от другого, показывает мир как тральфамадорцы — сразу во всех измерениях. От этой мысли становится не по себе: возможно ли оставаться в уме, если одновременно видеть человека живым, мёртвым и в чьих‑то чужих объятиях? И не делаем ли мы уже сейчас что‑то похожее, просто не осознавая? На Лайвлиб наткнулась на его фразу о том, что доказательством существования Бога для него была музыка, — шаткое, но по‑своему мощное. Пока за окном южная звёздная ночь, кто-то женится, кто-то умирает, дети играют в мяч, солдаты идут на войну, супруги изменяют — всё идёт своим чередом, а над этим нависает простая старушка-смерть. Поэтому, как ни крути, Воннегута стоит читать: он говорит о том, о чём часто не хочется говорить. И так далее.

— Cairo

Воннегут и его война в постмодерне

«Бойня номер пять» Курта Воннегута стала для меня редким исключением среди военной прозы, которой я обычно не доверяю из‑за пафоса и схемы «они плохие — мы хорошие». Здесь война показана совсем иначе. Книга выстроена необычно: сначала Воннегут рассказывает, как долго вынашивал замысел и собирал материал, а затем отходит в сторону и передаёт историю Билли Пилигрима. При этом сам автор периодически появляется в тексте и словно напоминает: «А это был я». Возникает ощущение, что он живёт внутри собственного романа, а вопрос о том, кто здесь главный герой — Билли или автор, остаётся открытым. Воннегут использует нелинейное повествование: Билли видит время целиком, перескакивает по своей жизни, как по каналам, и мы то оказываемся в самой войне, то в её отголосках, то до неё. Война у Воннегута — не череда подвигов, а зияющая пустота. Он всё время подводит нас к бомбёжке Дрездена, но сам момент почти выведен за кадр: есть лагерь с благополучными англичанами и измученными русскими, есть уже разрушенный город, но нет героической смерти и пафосных сцен. Билли так же пуст и отстранён: он знает, что будет дальше, и лишь бессильно разводит руками: «Такие дела». Инопланетяне здесь скорее остроумная авторская шутка и способ объяснить хаотичность монтажа событий. Запрет книги в Америке только подогрел интерес: её скупали, перепечатывали, прятали, как когда‑то делали в СССР с запрещённой литературой. В итоге Воннегут предложил яркое постмодернистское переосмысление войны: не о «великих победах» и «потерянном поколении», а о воронке, которую она оставляет в мире и внутри людей. Эту яму, по мысли автора, нужно не заливать красивыми мифами, а закапывать и выращивать на её месте дерево, опору для человечества, — но этого так и не случилось.

— Aero

Такие дела

«Бойня №5» Курта Воннегута произвела на меня странное, но очень сильное впечатление. Кажется, о ней знают почти все, кто хоть как‑то интересуется литературой, даже если «Колыбель для кошки» или «Завтрак для чемпионов» ещё мимо. На первый взгляд это антивоенный роман о Второй мировой, но за знакомой темой скрывается совершенно нестандартный ход: за мучения Билли Пилигрима отчасти «отвечают» инопланетяне-тральфамадорцы, похитившие его на летающей тарелке и научившие существовать вне линейного времени. Билли хаотично перемещается по своей жизни — от детства до старости — и раз за разом возвращается в 1941–1945 годы, которые заслоняют собой и удачную карьеру, и брак, и дочь, и сына, ушедшего во Вьетнам. Перемещения во времени и пришельцы у Воннегута — не фантастика ради фантастики, а способ показать ПТСР: человек, прошедший через такое, уже не может «нормально» жить, не в силах наслаждаться счастливыми моментами. Билли как будто застрял в самой тёмной точке своей биографии, без развития и целей, равнодушный к настоящему. Фатализм книги пугает: ощущение, что разорвать этот круг почти невозможно. И, пожалуй, именно поэтому наблюдать споры филологов о смысле Воннегута так интересно — каждый вынимает из этого хаоса свою правду.

— Riv

"Все это было задумано, чтобы скорее кончилась война"?

«Бойня номер пять» оставила сильное, тяжёлое и при этом очень странное послевкусие — как будто читаешь свидетельство и философскую притчу одновременно. Сначала Курт Воннегут подробно объясняет, как вообще решился написать о бомбардировке Дрездена, свидетелем которой стал в плену. Годы попыток «подступиться» к этому опыту настраивают на исповедь очевидца, а не на обычный роман. Но с появлением Билли Пилигрима и тральфамадорцев тон резко меняется: инопланетяне вводят четвертое измерение и особый взгляд на время и смерть. Жить «одновременно» во всех моментах жизни, где смерть — лишь один из кадров, позволяет иначе увидеть человеческое существование, и Билли старается донести эту тральфамадорскую философию до землян. Повторяющееся «Такие дела» звучит в книге 102 раза и сопровождает любую смерть — от массовой гибели до ковбойской картинки или библейской цитаты. Эта интонация инопланетного «со стороны» позволяет трезвее оценить нашу привычку к насилию. Через образ честного и наивного Билли Пилигрима Воннегут развивает сказанное Мэри О’Хэйр: солдаты на той войне были просто детьми, и вся кампания похожа на крестовый поход детей. Ни одной матери не нужно такое «геройство», а литература и кино не должны подзуживать к новым бойням. Порадовало появление Элиота Розуотера и мимолётные автопортреты автора в сценах плена. Отдельно отмечу аудиоверсию: Дмитрий Оргин читает безупречно. Его голос, дикция и аккуратные ударения только усиливают впечатление от книги.

— Mist

"Не жалей мертвых Гарри, жалей живых"

Роман Курта Воннегута оставил странное, тревожное ощущение — вроде бы тонкий, почти легкий текст, но после него долго не отпускает. «Бойня номер пять» оправдывает свой подзаголовок «телеграфно-шизофреничный» не формой, а состоянием главного героя. Билли Пилигрим, переживший Вторую мировую и бомбардировку Дрездена, словно надломился: его сознание рвётся, он «выпадает» из времени и жизни, а весь роман превращается в обрывочную передачу его безумия миру. Неясно, когда именно он треснул — в детстве или в 21 год, когда увидел то, чего никому не пожелаешь, — но последствия страшнее самих событий: человек существует, но как будто не живёт. Особенно ярко на этом фоне смотрятся трафальмадорцы, которые умеют игнорировать плохое и цепляться за счастливые моменты, позволяя всему ужасному постепенно растворяться в забвении. Узнаваемый, почти болезненный взгляд на то, как мы сами вытесняем травмы. В итоге это не столько книга о войне и бессмысленных смертях, сколько о внутренней катастрофе человека, увидевшего слишком много. И в этом её настоящая жуть и сила.

— Onyx

«Бойня № 5» Курта Воннегута оставила у меня довольно противоречивое впечатление: вроде бы классика, а по факту — маленькая, сумбурная и довольно унылая повесть. Мир, который он выстраивает, формально интересен: телеграфно-шизофренический стиль, планета Тральфамадор с летающими тарелками, герой Билли Пилигрим, скачущий по собственной биографии — то ребёнок, то старик, то солдат. Можно было ожидать закрученную временную петлю, психологическую глубину, связь прошлого, настоящего и будущего, но вместо этого получаем примитивный фатализм: что должно случиться — то случится, повлиять нельзя вообще ни на что, ни человеку, ни обществу. Персонажи откровенно схематичны. Билли Пилигрим — аморфный флегматик, которого буквально затаскивают в плен, чтобы он не околел по дороге. Американцы показаны грязными, разрозненными и жалкими, англичане — почти плакатные молодцы, немцы и русские — никакие. Картинка войны плоская: разрушенный Дрезден упорно сравнивают с лунной поверхностью, но ни атмосферы, ни ощущения реального города. «Мирная» жизнь героя неинтересна, фантастическая линия подана как бред пострадавшего от травмы головы. Антивоенным романом «Бойню № 5» назвать сложно: Воннегут скорее констатирует, что войны были, есть и будут, а высмеивание американской армии через Билли и Рэмфорда выглядит наивно. Стилистические навязчивости вроде бесконечных «Такие дела» быстро утомляют. Спасает только одно: объём. Книга маааленькая, читается быстро и, надеюсь, так же быстро забывается.

— Shadow