Григорий Данилевский

Художественное значение В XIX веке критики невысоко ценили собственно художественный талант Данилевского. Он плохо справлялся с детальной разработкой характеров и отделкой отдельных фигур. Ему не хватало упорства, чтобы логично и последовательно довести интригу до конца: сюжет он обычно обрывал поспешно, сводя всё к внезапному вмешательству некоего deus ex machina. Из‑за этого его романы часто приобретают анекдотический, а порой и мелодраматический оттенок. При этом Данилевский — несомненно увлекательный рассказчик. Почти все его произведения, кроме «Девятого вала», читаются с живым интересом. Причина в том, какие сюжеты он выбирает. «Девятый вал» утомляет именно потому, что в основе лежит будничная, ничем не выделяющаяся тема, только изредка пересечённая любимыми для Данилевского уголовными мотивами. В остальных же книгах фабулы предельно необычны, подчас экстраординарны. Три романа трилогии о Приазовском крае — «Беглые в Новороссии», «Беглые воротились» и «Новые места» — автор задумывал как «бытовые». Формально это картины оригинальной жизни Новороссии, но и здесь исключительности вполне достаточно. Европейская критика, где Данилевский пользовался заметной популярностью (существует около 100 переводов его сочинений), именно за эту трилогию дала ему точное определение — «русский Купер». Новороссийские степи, обычно представляемые чем‑то тихим и мирным, под пером Данилевского приобретают почти романтическую фантастичность. На этом фоне разворачиваются похищения женщин, разбойничьи набеги, лихие подвиги, появление величавых беглых, истории с фальшивомонетчиками, яростные погони, убийства, подкопы, вооружённое сопротивление властям, эпизоды смертной казни. Для русского реализма подобный ряд мотивов был совершенно непривычен. Немногие защитники Данилевского в русской критике, среди которых П. Сокальский, старались увидеть в трилогии «поэзию борьбы и труда». Своё мнение Сокальский строил в основном на второстепенных подробностях и отдельных эпизодах. Сам Данилевский в лирических отступлениях и постоянных сравнениях Новороссии с «штатами по Миссисипи» тоже явно стремился представить хозяйственную деловитость своих героев как своеобразный протест против крепостной неподвижности, сковавшей «мёртвым кольцом» и барина, и крестьянина. Важно помнить, что замысел трилогии возник и частично был осуществлён в тот период, когда идея «деловитости» как противоядия косности всерьёз занимала крупнейших русских писателей. Известно, однако, что попытки идеализировать Штольцев так и не увенчались успехом. Тем более не стоит удивляться, что Данилевскому, при его не первом ранге дарования, не удалось в погоне за наживой открыть подлинный душевный порыв к яркой и сильной жизни. Его спекуляторы так и остались всего лишь спекуляторами. Гораздо точнее, чем «поэзия борьбы и труда», подходит к трилогии определение критики 60‑х годов: это преимущественно «художественная этнография». В 1870‑е годы Данилевский предпринял в «Девятом вале» ещё одну попытку — на этот раз прямо прославить «делового» человека в образе Ветлугина. Но этот герой вышел настолько сухим и безжизненным, что даже самые горячие сторонники писателя признали опыт полностью неудачным. Исторические романы Данилевского в художественном отношении несколько уступают его этнографическим произведениям: в них меньше свежести и внутреннего воодушевления. Зато по исполнению они выглядят более зрелыми. Торопливость, столь свойственная автору, здесь заметна гораздо меньше, а стремление к эффектности ограничивается попыткой ярко схватить дух эпохи. Большинство исторических романов Данилевского посвящено второй половине XVIII века. Работал он над ними тщательно и основательно. XVIII век Данилевский знал не только по письменным источникам — важную роль сыграли семейные предания, которые он слышал от умной и талантливой матери. Как и в бытовых романах, отдельные характеры у него по‑прежнему не слишком выпуклы, но общий исторический колорит передан очень удачно. Наиболее значительным из исторических произведений критика признаёт роман «Чёрный год». Образ Пугачёва, однако, получился недостаточно ярким. Зато в изображении психологии масс автор иногда достигает подлинной глубины. К числу самых слабых книг Данилевского относили «Сожженную Москву». Попытка вступить в прямое соперничество с Л. Н. Толстым обернулась для него слишком рискованным шагом и, по общему мнению критики, не удалась. Сведения о жизни Данилевского можно почерпнуть из предисловия С. Трубачёва к 6‑му изданию, а также из его переписки, изданной в Харькове в 1893 году. Из критических работ наиболее существенны исследования Ник. Соловьёва в книге «Искусство и жизнь» и статьи П. Сокальского в журнале «Русская мысль» за 1886 год, № 11 и 12.