Самогонное озеро

Рассказ производит сильное впечатление и, на мой взгляд, заслуженно считается одним из лучших образцов малой прозы Михаила Булгакова, с которого действительно стоит начинать знакомство с его творчеством. Булгаков показывает сразу три уродливые стороны быта Страны Советов, сосредоточенные в одной московской коммунальной квартире: чудовищная скученность, полное отсутствие личного пространства и бесконечный поток посторонних людей. Это тот самый мир «уплотнения», знакомый по повести «Собачье сердце» и позже переработанный в «Мастере и Маргарите». Рассказ ведётся от лица повествователя, в котором легко узнать самого автора, пережившего период жизни в общей квартире. Особое место занимает соседка — подпольная самогонщица. Её продукт настолько востребован, что в квартиру круглосуточно стекаются покупатели, тут же дегустирующие самогон. Пьянство оборачивается жестокостью, драками и даже убийствами: люди, травящиеся сивухой, впадают в алкогольный психоз и теряют человеческий облик. Пресечь это невозможно: арест одного самогонщика тут же сменяется появлением другого. Читать об этом тяжело: сцены, типажи, крики и драки словно возникают перед глазами. И как разительно отличается эта кошмарная коммуналка от уютного, почти домашнего мира «Покровских ворот» с их интеллигентными, симпатичными жильцами. Рассказ воспринимается не просто как художественное произведение, а как живая историческая зарисовка московского быта столетней давности: примус, граммофон, самогон — так выглядела тогдашняя жизнь.

"Я решительно не знаю, что делать со сволочью населяющей эту квартиру"

Рассказ «Есть такое озеро — оно не в лесах» возвращает в ту самую, уже до боли знакомую квартиру № 50. Впечатление тягостное: будто смотришь на ту же реальность, что и у Булгакова в других текстах, но без всяких смягчающих фильтров. Мир здесь — это полубытовая, полуадская коммуналка: между сменами «пролетариат» живёт так, как умеет. Матери лупят детей, мужья — жён, все пьют, будто завтра не наступит. В эту же квартиру, когда‑то бывшую приличным местом, по жестокой иронии судьбы попадает и сам Булгаков. Рассказ ощущается почти документом — пожалуй, самым автобиографичным после «Записок врача»: один интеллигент против стихийного бедствия, против среды, которая перемалывает всё. Особенно поражает контраст: именно в таком аду Булгаков умудрялся писать «Мастера и Маргариту» и «Собачье сердце». Живя бок о бок с вечными «Аннушками», большинство выродило бы только поток ругани, а он из этого «навоза» вырастил великие вещи. В итоге рассказ оставляет чувство уважения и изумления: при такой реальности сам факт, что Булгаков вообще писал, выглядит почти чудом.

Иногда в периоды полного душевного истощения особенно нужны короткие, колкие, почти гротескные тексты. Такие, как будто нарочно задевающие, они взбаламучивают твой внутренний Иссык-Куль, поднимают муть со дна, заставляют немного потерять опору. А потом волны сходят на нет, туман рассеивается — и внутри появляется какая‑то тихая, выстраданная ясность. И вот думаешь: если Михаил Афанасьевич смог в такой внутренней и внешней аду написать «Белую гвардию», то что уж мне с моими мелкими бедами и редким дядюшкой за стенкой падать духом? Становится почти неловко за собственную слабость — и одновременно легче. Благодаря Булгакову понимаешь: человек способен творить даже на дне, и это даёт странное, но крепкое утешение. Закрываешь книгу — и на душе уже не буря, а ровная вода.