Переселение душ

Ты открываешь глаза в атласном гробу, вдыхаешь спертый воздух, слышишь, как над тобой шуршит земля. И понимаешь: тебя выдернули обратно. Не Бог, не дьявол, не магия, а что-то куда более древнее — тоска по живому. Ты идёшь по городу, где каждый забор помнит твои детские пальцы. Где пахнет мокрой сиренью, а в окне всё ещё горит свет той самой девушки. Ты идёшь к ней — потому что не успел, потому что обещал, потому что смерть — плохой повод для расставания. Но мир живых встречает тебя не с распростёртыми объятиями. Где-то там, за кладбищенской оградой, зреет восстание. Тени собираются в армию. Их вождь шепчет: «Они танцуют, пока мы гнием. Пора уравнять счёт». А ты стоишь на перепутье между местью и нежностью, между прахом и поцелуем. Между тем, чтобы стать чудовищем, и тем, чтобы снова стать человеком

Брэдбери даёт это ощущение так мастерски, что мурашки бегут по коже: шелковая обивка, спёртый воздух, темнота и осознание, что ты — свежеиспечённый мертвец. И самое странное — у тебя полно дел. Ты вдруг отчётливо понимаешь, что не успел чего-то важного. Не увидел какое-то озеро, не попробовал вино, не дотронулся до кого-то. И это чувство незавершённости поднимает тебя сквозь землю, как дрожжи поднимают тесто. Ты выбираешься наружу — и это не страшно, а скорее удивительно. Ты учишься ходить заново, как ребёнок, шатаешься по ночному городу, касаешься заборов и вспоминаешь каждую трещину на тротуаре. Вот дом миссис Хенлон — она когда-то ругала тебя за вытоптанные петунии, от неё пахло лимоном. Теперь она ещё более сухая, чем была при жизни. А вот перекрёсток с фонарём, ты когда-то бегал здесь с палкой, строя из себя пулемётчика. И тут — первая неожиданная встреча. На улице ты сталкиваешься с другим таким же. Высокий, худой, с огненными глазами и ослепительно белыми скулами. Он сразу тебя вычисляет: «Новичка видно». Оказывается, мертвецы — это целая община. И у них есть вожак, который кипит от ярости. Он объясняет тебе главную несправедливость: живые танцуют, смеются, занимаются любовью, едят мороженое, а мертвые гниют в земле. И он собирает армию. Сегодня ночью — решающий марш. Кладбища распахнутся, и все неприкаянные хлынут на улицы, чтобы наказать живых за их равнодушие. Ты вежливо киваешь, обещаешь присоединиться, но на самом деле у тебя совсем другое на уме. Ты бредёшь по ночному городу, и ноги сами несут тебя к старому дому, где когда-то жила Ким. И вот это — сердце всей истории. Ты подкрадываешься к её окну. Видишь её — она расчёсывает волосы, уставшая после дня. Ты стучишь. Она вздрагивает, но не сразу понимает, кто там. А когда понимает — бледнеет. Глаза расширяются, но крика нет. Она просто отступает в угол, закрывая лицо. — Полгода, — говорит она. — Шесть месяцев, как тебя нет. И тут ты понимаешь, что действительно мёртв. Что это не сон, не ошибка. Она боится тебя. И в то же время — не может прогнать. Вы договариваетесь о встречах. Она соглашается: «Попробуем. По вечерам. Чтобы я привыкла». И ты уже почти счастлив. Потому что какая разница, мёртвый ты или живой, если можно просто быть рядом? Дальше — сцена, которая разбивает всё вдребезги. Вы идёте в кафе-мороженое, садитесь у стойки. Ты заказываешь пломбир, смотришь на фрукты и орехи, подносишь ложечку ко рту, пробуешь… и ничего не чувствуешь. Вообще ничего. Вкус исчез. Ты отодвигаешь вазочку. Бармен удивлён, но ты не можешь объяснить. А потом вы гуляете в парке. Ким говорит: «Сиренью пахнет». Ты вдыхаешь — пустота. Сирень есть, но для тебя её нет. Ты слышишь, как прохожие перешёптываются: «Откуда так воняет? Подгнило что-то…» И ты догадываешься — это от тебя. Запах разложения, которого ты сам не чувствуешь, но все остальные — да. Ким срывается, пытается убежать. Ты хватаешь её за руку. Она бьёт тебя кулаком, но ты почти не ощущаешь ударов. И здесь происходит самое страшное: ты перестаёшь слышать её голос. Ты видишь, как шевелятся её губы, но звука нет. Мир ускользает от тебя по частям — сначала вкус, потом обоняние, потом слух. И в этот момент она говорит то, что переворачивает всё. — У нас будет малыш. Я ношу под сердцем твоего ребёнка. Тебе не нужно было возвращаться — ты и так со мной. Она теряет сознание. Ты несёшь её по улицам, спотыкаясь, почти ослепнув. Останавливаешь машину — водитель везёт вас в больницу. Там её забирают санитары, ты остаёшься у входа, и мир окончательно расплывается в мареве. Ты бредёшь обратно, к кладбищу. По пути — тот самый овраг, где должно было состояться восстание мертвецов. Вожак стоит один, злой и разочарованный: никто не пришёл. Ни один неприкаянный не явился на битву. Только ты. — Это к лучшему, — говоришь ты. — У каждого была причина. Вожак бормочет что-то о бессмысленности одиночества, но его голос слабеет. Он устал. Ты тоже. Ты добираешься до своей могилы. Скользишь вниз, в тёплую темноту, в обитую атласом коробку. И там, в полном покое, начинаешь таять. Имя ускользает. Лица расплываются. Ты уже не помнишь, кого искал, что чувствовал. Только тепло. Только тьма. Только тишина. А потом — резкий свет. Большая красная рука хватает тебя за ноги, шлёпает по спине, ты издаёшь крик — и мир взрывается звуками, запахами, цветами. Ты вверх ногами видишь женщину. Она потеет, улыбается, плачет. Она шепчет: «Я назову тебя в его честь. В его честь…» Ты пытаешься вспомнить имя. Оно вертится на языке, почти срывается с губ, но исчезает, как утренний туман. Вместо него — просто счастливый крик, потому что ты снова дышишь, снова чувствуешь, снова живёшь. А где-то далеко, за гранью памяти, остаётся только шёпот: — Ким… Ким… О, Ким…