Однажды летом их мир превратился в тайну.
Четверо детей остаются одни в старом доме на краю пустыря. Мать умирает, отец уже мертв, а за дверями их дома — никого, кому можно доверять. Вместо того чтобы позвать на помощь, они решают спрятать тело в подвале и залить его цементом.
Это не история о жестокости. Это история о том, как страх разлуки становится сильнее страха смерти.
Джеку пятнадцать, он мучительно взрослеет, ненавидит свое отражение в зеркале и не знает, как избавиться от запаха, который преследует его по всему дому. Джули, его старшая сестра, берет на себя роль матери, но иногда слишком буквально. Сью наблюдает и записывает всё в дневник — их общий секрет, который скоро станет слишком тяжелым. А маленький Том, забыв, кем он был, начинает играть в младенца, чтобы хоть так вернуть утраченное тепло.
Их дом похож на крепость, а вокруг рушатся соседние здания. Но настоящая опасность — не снаружи. Она прорастает из их собственного молчания, из их странной близости и из того, что они не решаются произнести вслух.
«Цементный сад» — это роман-исповедь, где грань между детской игрой и взрослым кошмаром стирается, а каждый новый день приближает героев к тому, от чего они так старательно убегали. Макьюэн пишет так, что ты чувствуешь жару, запах цемента и слышишь, как трескается бетонная крышка их общего прошлого
Всё началось с цемента. Пятнадцать мешков серого порошка, которые отец зачем-то выписал, хотя денег в доме почти не было. Мать кричала, что Тома скоро в школу, а отец только отмахивался трубкой. Джеку тогда было почти пятнадцать, он сидел на крыльце с комиксом и смотрел, как рабочие сгружают мешки. Он не знал, зачем это, но чувствовал: что-то важное начинается.
Отец был человеком тяжёлым и раздражительным, с желтизной на лице. Он ненавидел беспорядок и любил порядок — даже в саду, где дорожки закручивались спиралями, а тюльпаны стояли ровными рядами. Сад был его гордостью, и когда Джек с Джули однажды пошутили над ним, отец обиделся — и больше к саду не прикасался. Каменная горка осыпалась, пруд высох, статуя Пана разбилась. Это был первый трещина.
А потом отец решил залить всё бетоном. «Так чище», — сказал он, и они с Джеком начали мешать раствор. Джек помогал, хотя внутри уже зрела своя, тёмная тайна: в тот день, когда он отлучился в туалет, у него впервые случилась поллюция. Он смотрел на бесцветную жидкость на запястье и не знал, что это — начало чего-то взрослого или просто грязь.
Отец не дожил до конца работ. Когда Джек вернулся, он лежал лицом вниз на свежем бетоне, сжимая в руке доску. Джек не испугался. Он просто взял ту же доску и заровнял след его лица. Как будто ничего не было.
Дальше дом стал другим. Мать — тихая, с красной помадой и вечной усталостью — начала угасать. Она ложилась всё раньше, говорила, что устала, пила таблетки. Джули взяла на себя кухню, Сью читала книги, Том приставал к матери. Джек же ушёл в себя — он подолгу смотрелся в зеркало, не мылся, дразнил сестёр и однажды до того разозлил Джули, что она описалась от смеха и страха.
Мать умерла через три недели после его дня рождения. В тот день они с Джули решили: никто не узнает. Они боялись, что их разлучат, что Тома отправят в приют, а дом разграбят. Поэтому тело завернули в одеяло и отнесли в подвал. Там, в старом оловянном сундуке, они залили его цементом — руками, лопатой, в три пары рук, пока Сью не заплакала, а потом и она стала кидать серую грязь, как одержимая.
Так мама стала бетонным холмом в подвале. Они не закрыли крышку — чтобы цемент затвердел быстрее.
Лето тянулось, как сон. Дом наполнился мухами, жарой и запахом, который они сначала не замечали, а потом привыкли. Джули загорала на каменной горке, Том играл с другом — и однажды пришёл домой в юбке Сью. Оказалось, ему нравится быть девочкой. Джули и Сью поддержали игру, переодели его, уложили в детскую кроватку. А Джек только смотрел, чувствуя, как мир выворачивается наизнанку.
Потом появился Дерек. Он был старше, в костюме и с красной спортивной машиной — он играл в бильярд на деньги и ухаживал за Джули. Он сразу заметил странный запах в подвале и однажды спустился туда. Трещина в цементе уже пошла — широкая, тёмная, с намёком на ткань и плоть. Джули сказала, что там собака Джека. Дерек сделал вид, что поверил, но он был умнее. Он замазал трещину новым бетоном, хотя Джек и Джули за его спиной хихикали, как заговорщики.
Но Дерек хотел большего — он хотел стать им отцом, войти в их дом, защитить их. Он даже заговорил о том, чтобы переехать. Джули терпела, но в душе смеялась.
В ту ночь, когда жара достигла пика, Джек проснулся от плача Тома. Он вошёл в спальню — Том лежал голый в детской кроватке и плакал, потому что Джули не пришла. Они поговорили о маме, о том, что Том знает, где лежит тело — Дерек ему сказал. А потом пришла Джули. Она разделась, и они с Джеком легли рядом, обнялись, стали сравнивать ноги, пупки, языки. А потом она села на него — и всё случилось естественно, как будто так и должно было быть.
Их застал Дерек. Он стоял в дверях, бледный, и сказал: «Мерзость». Джули ответила: «Это тебя не касается». Он ушёл. А потом Сью прибежала с криком: он разбивает бетон. Они услышали глухие удары — Дерек крушил сундук кувалдой, которую Джек нашёл когда-то на пожарище. Потом хлопнула дверь, взревел мотор, и всё стихло.
Они сидели втроём на кровати, глядя на спящего Тома. Говорили о маме, о том, как несли её по ступеням, о том, как праздновали день рождения. Джули перевернулась на руках, как в тот день, — стройная, загорелая, почти невесомая. За окном мигал синий свет, хлопали двери, шаги — и Джеку показалось, что весь мир сжимается вокруг них, как бетон, застывающий в сундуке
