Город женщин

Она приехала в Нью-Йорк в 1940-м, чтобы залечить раны, но город решил иначе. Вивиан Моррис — девятнадцатилетняя неудачница, исключенная из колледжа и отправленная к эксцентричной тёте, которая держит умирающий театр в самом сердце Манхэттена. Здесь, среди шоу-герлз с хриплыми голосами, сценаристов в нижних рубашках и божественно опасных танцовщиков, Вивиан находит не просто убежище, а ту жизнь, о которой в приличных семьях не говорят вслух. Это история о том, как девушка с иголкой и ниткой становится летописцем эпохи: она шьёт костюмы для бурлеска, слушает признания кинозвёзд, теряет голову от любви и за одну ночь превращается из наивной провинциалки в сообщницу самых громких скандалов Нью-Йорка. Но за глянцем и блеском сороковых скрывается нечто большее. Через двадцать лет, уже будучи почтенной портнихой, Вивиан получит письмо с вопросом, который перевернёт всё, во что она верила: «Кем ты была для моего отца?» «Город женщин» — это не просто роман о Бродвее и богеме. Это честный, уязвимый и дерзкий рассказ о взрослении, дружбе, предательстве и о той странной, невыразимой любви, которая не вписывается ни в один словарь. Гилберт пишет о женщинах так, как будто вы сидите с ними на кухне, и они наконец решились рассказать всю правду. — Джин, джаз, война и секрет, который стоит всей жизни.

Это письмо я пишу тебе, Анджела. Ты дочь того самого мужчины, и ты спросила меня, кем я была для твоего отца. Я могла бы ответить коротко, но ты заслуживаешь правды. Всей правды, без утайки, какой бы странной и горькой она ни была. Потому что наша с ним история началась задолго до нашей встречи, в другой жизни, в другом Нью-Йорке, где я была совсем другой. Меня зовут Вивиан Моррис. Летом 1940 года мне было девятнадцать, и меня выгнали из колледжа Вассар, потому что я не училась, а только красилась, смотрела на себя в зеркало и мечтала о другой жизни. Моя мать была в ужасе, отец — в раздражении, а брат Уолтер, образцовый студент Принстона, просто презирал мою легкомысленность. Чтобы избавиться от меня, родители отправили меня в Нью-Йорк, к моей тете Пег, у которой был свой театр «Лили» на Сорок первой улице. Это был старый, обшарпанный, но невероятно живой и манящий мир. Тетя Пег, бывшая медсестра, прошедшая Первую мировую, превратила «Лили» в пристанище для всех потерянных душ: для артистов бурлеска, неудачников, гениев и просто беглецов от скучной жизни. Рядом с ней была её верная секретарша и, как я поняла намного позже, спутница жизни, Оливия Томпсон — строгая, занудная, но до невозможности преданная. Здесь же обитал спившийся драматург мистер Герберт, композитор Бенджамин Уилсон, изгнанный из семьи за любовь к джазу, и, конечно, артистки. Одной из них была Селия Рэй — бронксская красавица с хриплым голосом, которая в первую же ночь перебралась ко мне в кровать. Селия стала моей подругой, моей наставницей в мире ночных клубов, выпивки и мужчин. Однажды она и её подруги, Глэдис и Дженни, узнав, что я в девятнадцать лет всё еще девственница, пришли в ужас. И они устроили мне посвящение. Для моей дефлорации они нашли «идеального кандидата» — доктора Гарольда Келлогга, который, как выяснилось, был ветеринаром. Ветеринаром! Он заплатил мне пятьдесят долларов, и я, кажется, была в восторге. Так я попрощалась с невинностью, и это было началом моего безумного лета. Вместе с Селией мы колесили по всему Нью-Йорку, флиртовали с опасными мужчинами, пили джин и танцевали до утра. Мы были двумя одинаковыми девушками с черными волосами, и мужчины сходили по нам с ума. Это была головокружительная, опасная и невероятно веселая жизнь. Но однажды осенью всё изменилось. К нам в театр приехали беженцы войны — великая британская актриса Эдна Паркер Уотсон и её муж, красавчик-актер Артур Уотсон. Их лондонский дом разбомбили. Эдна с первого взгляда покорила меня своим умом, элегантностью и безупречным вкусом. Она стала моим новым идеалом, а я — её помощницей. Я шила для неё костюмы, я ловила каждое её слово. Мы готовили новую пьесу, «Город женщин», и успех был ошеломительным. Тогда же я влюбилась в молодого и дерзкого танцора Энтони Рочеллу. Он научил меня тому, чего я не знала до него — настоящему удовольствию. Я была на седьмом небе от счастья, пока не случилась катастрофа. Я узнала или мне показалось, что Эдна «любит молоденьких», и в один ужасный вечер, чувствуя себя преданной и униженной, я, пьяная и злая, позволила Артуру Уотсону и Селии Рэй завлечь себя в постель. Все втроем. Наутро мы проснулись знаменитыми. Фотографы сняли нас у входа в ночной клуб, и Уолтер Уинчелл, самый страшный человек в Нью-Йорке, опубликовал снимок в своей колонке. Скандал был чудовищным. Селия была уволена, Энтони отрекся от меня, а Эдна, чью жизнь я разрушила, вызвала меня к себе. Она не кричала. Она сказала мне, что я никто, пустое место, обычный и неинтересный человек, которого миллионы. Ее слова сожгли меня изнутри. Спасать меня пришлось Оливии. Она, моя строгая, нелюбимая Оливия, пошла в «Аист» к самому Уинчеллу и вымолила, чтобы он не печатал моего имени. Она спасла меня от полного позора. Сразу после этого мой брат Уолтер приехал за мной, и всю дорогу домой он читал мне нотации в присутствии своего приятеля, худощавого водителя. Этот водитель, который казался мне просто безликой тенью, обозвал меня «грязной маленькой потаскушкой». А мой брат, мой идеальный брат, промолчал. Я была уничтожена. Вернувшись в родительский дом, я впала в депрессию. Чтобы спастись, я согласилась выйти замуж за хорошего, надежного Джима Ларсена, человека, который, по мнению отца, был идеальной партией. Я лгала ему о своем прошлом, и он из жалости «простил» меня. Я чуть не погубила и его жизнь, но грянула война. Джим ушел на фронт, и мы расторгли помолвку. Эта война, которая забрала у мира столько жизней, подарила мне свободу. Следующие годы были годами войны и труда. Я работала на Бруклинской военно-морской верфи, ставила патриотические спектакли для рабочих. Нью-Йорк изменился, изменилась и я. Я стала взрослой. А потом пришла страшная весть: мой брат Уолтер, которого я всегда считала неуязвимым, погиб на авианосце «Франклин» от атаки камикадзе. Его похоронили в море. После войны «Лили» снесли, чтобы построить автовокзал. Пег и Оливия купили квартиру в Саттон-Плейс, а моя старая знакомая Марджори Луцкая, эксцентричная девочка из комиссионного магазина, предложила мне открыть совместный бизнес. Мы открыли бутик свадебных платьев «Ле Ателье» и купили дом в Грамерси-парке. И здесь, в этом доме, мы с Марджори создали нашу собственную семью. Когда она родила сына Натана от женатого профессора, мы воспитали его вместе. Он был слабым, нервным мальчиком, но мы любили его так, как, возможно, не любили бы родного. Шли годы, и я почти забыла ту ужасную ночь в машине. Но в 1965 году, выступая на праздновании ветеранов верфи, я снова столкнулась с тем самым «приятелем» Уолтера. Я сказала в своей речи о брате, а он подошел ко мне и представился. Это был Фрэнк Грекко. Он служил на «Франклине», он знал Уолтера. И он, весь в шрамах, с дрожащими руками, попросил у меня прощения за те слова, которые сказал двадцать лет назад. Он сказал, что был глупым мальчишкой, что хотел произвести впечатление на Уолтера, и что каждую ночь его мучило это воспоминание. Я сбежала. Я ненавидела его. Но на следующее утро Оливия, мой нравственный компас, сказала мне: «Поступать по чести нелегко». И я поняла, что должна встретиться с ним снова. Наша первая настоящая встреча произошла в парке. Мы гуляли, и он рассказал мне всё. О своей невыносимой бессоннице, о панических атаках, о том, как его обожгло взрывом на «Франклине», и как его, выжившего, назвали трусом. Он не мог сидеть на месте, не выносил прикосновений, он жил в сарае за домом, потому что его мучили кошмары. И он носил это в себе десятилетиями, не с кем поговорить. С этого дня началась наша с ним история. Фрэнк звонил мне по ночам: «Вивиан, хочешь прогуляться?». И мы гуляли. Мы ходили по всему Нью-Йорку, по всем его районам и мостам, разговаривали обо всём на свете. Он стал моим самым близким другом, моей исповедальней. Он никогда не осуждал меня за моих мужчин, а я не требовала от него того, чего он не мог дать. Мы не были любовниками. Он даже не мог выносить прикосновений. Но мы были чем-то большим. Мы были Фрэнком и Вивиан, которые бродили по ночному городу, пока весь мир спал. Мы любили друг друга. Именно тогда, в 1971 году, он попросил меня об одолжении. Ты, Анджела, его дочь, выходила замуж, и он хотел, чтобы я сшила для тебя платье. Ты пришла ко мне, умная, недоверчивая, не желающая никаких свадебных глупостей. Я показала тебе старую фотографию невесты в японском стиле и предложила сшить простое платье из белого шелка с алым оби, японским поясом. Ты согласилась. Это было одно из лучших платьев, которое я когда-либо шила. В 1977 году ты написала мне, что твой отец умер. Он упал на улице во время прогулки. Инфаркт. Я потеряла его. Я потеряла Фрэнка. И много лет спустя, когда я получила от тебя то самое письмо с вопросом, кем я была для твоего отца, я решила рассказать тебе всё. Теперь, когда я уже старая женщина, а ты, Анджела, уже не та молодая невеста, я хочу, чтобы ты знала: твой отец был единственным мужчиной, которого я любила по-настоящему. Мы никогда не целовались, но у нас была одна душа на двоих. И я не прошу у тебя прощения, потому что я не считаю, что мы с ним украли что-то у тебя или у твоей матери. Мы просто прожили нашу жизнь в параллельных мирах, встречаясь только по ночам. Я нисколько не жалею о своей жизни. Я прощаю себя за ту юную глупость и тех, кто причинил мне боль. Я благодарна судьбе за Пег, Оливию, Марджори, Натана — за мою настоящую семью. И я благодарна за тебя, Анджела. За то, что ты нашла меня. Я хочу предложить тебе свою дружбу, потому что теперь, когда мы так стары, это единственное, что осталось у нас по-настоящему ценного. С любовью, Вивиан Моррис.