Щегол

Привязан к картине

«Щегол» Донны Тартт — из тех немногих романов, ради которых не жалко пропустить десяток модных новинок. В эпоху литературы «на один сезон» особенно чувствуешь ценность книги, сделанной вручную, выстраданной и выверенной, как старинное полотно среди одноразовых постеров. Тартт пишет редко, раз в десять лет, но каждый раз создаёт цельный, плотный мир. «Щегол» — роман взросления, история мальчика, чья жизнь навсегда сцеплена с небольшой старинной картиной, словно с той самой жердочкой, к которой приковали птичку. Травма детства, привязанность к прошлому и старинным вещам естественно приводят его в антикварный бизнес — прямо посреди стеклянного Нью-Йорка с телефонами и интернетом. Персонажи здесь вовсе не «хорошие» в привычном смысле — как и в «Преступлении и наказании» вы не найдёте ни героев на конях, ни безупречных душ. В книге отзовутся и Диккенс, и «Брат-2», и «Ромовый дневник», и что‑то почти набоковское в языке. Перевод Анастасии Завозовой — отдельное удовольствие: подростки говорят как живые, каждая фраза точна до интонации, а описания вроде «Саргассова моря квартиры» хочется перечитывать. Этот роман сделан так, чтобы к нему возвращались: к полутёмному магазину-под-магазином, к мебели, в которой чувствуется характер, и к героям, в самых заблудших из которых вдруг проступает хороший человек.

«Щегол» Донны Тартт оставил у меня странное впечатление: восхищение текстом и раздражение от того, через чьи глаза на всё это приходится смотреть. Мир романа выстроен филигранно, как витрина с теми самыми потертыми деревянными зверями: слоны, тигры, быки, зебры — все чуть пооблезлые, но расставлены с такой любовью, что видно, как автор часами двигает каждого на полмиллиметра. В этой пёстрой коллекции почти каждый герой достоин отдельной книги: Хоби с его «Моей жизнью среди антикварной мебели», психологиня миссис Суонсон с «Воспоминаниями о маме», Ксандра и Боря, Барбуры, Пиппа с её перепиской с плюшевым мишкой, даже Попчик и швейцары. И на этом фоне — Тео Декер. По сути, живая иллюстрация дюркгеймовской аномии: никакого внутреннего стержня, утрачено не только чувство нормы, но и понимание, зачем она вообще нужна. Его «любовь» к Пиппе — не более чем утинный импринтинг в момент катастрофы; его «жалость» к Китси оборачивается удобным самооправданием. Всё, что он делает, он делает вполсилы и с вечно одной отговоркой: «у меня мама умерла». При этом Тартт пишет на полную мощность — жёстко, густо, ярко — и именно в этой пропасти между мощью стиля и вялостью героя рождается главный нерв книги. Тео живёт по инерции, врёт, крадёт, предаёт, а в финале выдаёт аномическую, почти нигилистическую исповедь — и странным образом именно она оставляет надежду. Рождественское чудо совершается ради того, кто его совсем не заслужил, и, наверное, в этом и есть главный, неприятный и честный жест Донны Тартт.

Пожалуй самое интересное эссе о картине ))

Недавно дочитал «Щегла» Донны Тартт и остался с противоречивыми, но в целом сильными впечатлениями. На фоне недавнего чтения «Луны и грош» Моэма, которую я считаю самой необычной биографией художника, этот роман показался одним из самых своеобразных текстов о картине и её влиянии на жизнь человека. Хотя книга формально не только о картине, она постоянно вокруг неё «вращается»: реальный художник, реально существующая картина — и судьба героя, неразрывно с этим связанная. Вначале меня сбивало то, что главный герой — юноша, а интонации и переживания поданы как будто слишком «по-девичьи». Это ощущение держалось недолго: дальше сюжет втянул так, что я почти без остановки добрался до примерно восьмисотой страницы. И вот там, где ожидал стремительный переход от кульминации к развязке, повествование вязнет во внутреннем мире героя: болезненный бред, обрывки воспоминаний, ощущения. Именно этот затянувшийся психологический «туман» немного разочаровал — показалось, что Донна Тартт не совсем справилась с динамикой и просто поспешила довести огромный роман до конца. Оценил книгу на твёрдую «четвёрку», хотя понимаю, что многие читатели, вероятно, без колебаний дадут ей «пятёрку». При всех оговорках советую прочитать: роман точно не оставит равнодушным. Сам в ближайшее время хочу познакомиться с другими произведениями Донны Тартт.

«Щегол» Донны Тартт – из тех романов, к которым не получается относиться спокойно. Обложка с птицей идеально передаёт суть: пока доберёшься до центра истории, придется слой за слоем снимать «упаковку», а целую картину всё равно увидишь только в самом конце. В основе сюжета – Тео, навечно «привязанный» к картине, к одному кошмарному дню, к Борису, к обстоятельствам своей не слишком радостной жизни. Щегол на полотне бьётся с неволей, а Тео не до конца понимает, с чем и как ему бороться. Наркотики, алкоголь, враньё, воровство – всё это в книге подано без прикрас, но и без ощущения сенсации: это просто человеческая жизнь, с тем, что люди обычно предпочитают прятать. Тартт показывает, как после смерти матери мир оборачивается к мальчику самым жестоким лицом, и при этом напоминает: всегда найдётся тот, кому ещё хуже, и даже такая жизнь способна вызвать чью-то зависть. Отдельная любовь – Борис. Его хочется и разобрать по косточкам, и совсем о нём не говорить, чтобы каждый читатель встретил его сам: пусть ворвётся, устроится по-хозяйски и надолго останется в памяти. Для зарубежного автора такой русский персонаж – редкость, за что Донне Тартт от меня большое спасибо. В романе сильно звучат темы дружбы, прощения, семьи, любви и искусства, но чуда в духе «добрые люди всё исправят» тут не обещают: белое тоже не вполне белое. Эту книгу я не навязываю никому, даже друзьям. «Щегол» для меня слишком личный, чтобы спокойно читать чужие «мне было скучно» и разборы по формуле.

О потере жизненных ориентиров

«Щегол» оставил у меня сложное, но сильное впечатление. После одного очень удачного и одного совершенно проходного романа Донны Тартт именно эта книга стала для меня решающей — и, несмотря на объём в 800 с лишним страниц, я почти не мог оторваться. Вроде бы в сюжете нет бешеной динамики: перед нами жизнь обычного американского мальчика Теодора Деккера, который в один момент остаётся сиротой и с этого дня тащит на себе груз вины. Это история человека, годами прокручивающего в голове одну трагедию, и параллельно — история общества, которое формально помогает, но по сути оставляет ребёнка разбираться с бедой самому. Отдельная линия — картина Карела Фабрициуса: мировой шедевр становится для Тео одновременно оберегом и проклятием, болью и утешением, частью его личности. Можно упрекать героя в слабости, но, по-честному, чтобы судить его, надо было бы пройти его путь. В романе соседствуют богатые кварталы и наркопритоны, искусство и быт, криминал и светлое чувство — такие американские горки, ещё и с заметным социальным подтекстом. Разочаровали стереотипные штампы о русских, а финал оставляет часть вопросов без ответа, как будто предлагая читателю дописать историю самому. Теперь хочу посмотреть экранизацию — трейлер уже зацепил.

«Щегол» Донны Тартт для меня стал не просто книгой, а почти ритуалом. Я специально освободила день: одна дома, только кот, холодильник, бутылка вина и долгожданный том, доставленный курьером. За несколько дней до этого перестала читать вообще, будто готовила сознание к встрече с чем-то большим и была уверена: Тартт снова создала шедевр. История Теодора Декера тянет в воронку с первых страниц. В настоящем он дрожит от страха в амстердамской гостинице, боится выйти из номера и мысленно возвращается к тому самому дню, когда в тринадцать лет ехал с мамой в школу на выговор, еще не подозревая, что это утро навсегда расколется в его памяти на «до» и «после». Этот медленный скольжение героя от точки А к краю пропасти читается как тщательно выверенный роман-взросление с мощным детективным и психологическим пластом. По стилю Тартт для меня — будто Диккенс, отреставрированный и отполированный до блеска, с добавлением энергичных, почти кинематографичных ноток Гая Ричи. Ее язык не просто задевает — он выжигает, каждое слово будто вбито под кожу. После такой концентрации смысла и эмоций другие книги какое-то время кажутся «нетартт», и к ним трудно вернуться. В моем личном списке книг, за которые я готова драться, «Щегол» занял особое место. Да, это большой роман на 827 страниц, и если сам объем уже кажется проблемой, возможно, просто не стоит за него браться. Я же пока позволю себе немного поболеть этой щеглодозой, а отпаивать себя Кингом или Джоном Ирвингом буду позже.

«Щегол» Донны Тартт оставил у меня ощущение красивой, старательно упакованной пустоты. Внешне — «большой роман» с претензией на глубину, внутри — те же 800 страниц обертки без внятного смыслового ядра. Идея замахнуться на современные «Большие надежды», перенести историю нью-йоркского мальчика-сироты Тео в антикварный мир подделок и подлинников — любопытна. Метафора фальшивых картин и фальшивых чувств, образ «щегла на привязи», который не в силах выйти за пределы заданного круга судьбы, могла бы сработать мощно, но, по сути, крутится на месте весь роман. Тартт выстраивает длинный путь Тео — от жизни с мамой и катастрофы в музее до Вегаса с отцом и возвращения в Нью-Йорк, но внутренне герой не меняется. Его речевая и мыслительная интонация будто застывает на двенадцати годах, развитие сводится к наркотикам и алкоголю. Другие персонажи так же схематичны: дети и взрослые говорят одинаково, психологической эволюции нет, диалоги и связи между героями часто провисают. Я разделила роман на две части: до Лас-Вегаса и после возвращения в Нью-Йорк. Первая увлекла именно сюжетом, вторая предсказуема и вязнет в ничто. Эмоционально книга меня не задела: ни боль Тео, ни потеря Энди, ни его чувство к Пиппе не „достали“. Я осталась сторонним наблюдателем, единственный живой и по-настоящему трогающий персонаж — Попчик и их поездка с Тео в Нью-Йорк. Все остальное, включая финальные псевдофилософские размышления, прошло мимо.

«Щегол» Донны Тартт оставил у меня ощущение странной, тяжелой, но очень честной нереальности — будто это история Гарри Поттера или Оливера Твиста, из которой вычеркнули волшебство, оставив только боль, вину и последствия. Вместо магии и добрых покровителей здесь есть теракт в музее, распавшееся на «до» и «после» детство и картина Кареля Фабрициуса «Щегол», которую тринадцатилетний Тео Декер выносит из руин почти автоматически. Смерть матери — такой же идеальной, «золотистой», как Лили Поттер для Гарри, — превращает картину в его личный проклятый крест, постоянное напоминание о вине и утраченной версии детства. Дальше перед ним открывается почти диккенсовский путь без викторианского лоска: от уютно-холодной квартиры семьи Барбур с крабовыми канапе до пыльной окраины Вегаса, где вместо чудес — недостроенные дома и таблетки. Переживания Тео — это уже Достоевский: раскольниковская тяжесть за совершённую кражу, вечная попытка прикрыть душевную пропасть «сонечкиным платочком» и уход в викодин, а не в покаяние. Его неосуществимая любовь к рыжеволосой Пиппе — почти морфиновая Эстелла, появляющаяся в моменты жизненных переломов. И рядом — Борис Павликовский, русский друг-бродяга, который говорит «I was v gavno as usual», но мыслит как герой классической русской литературы: ничего не бывает абсолютно ни черным, ни белым, поэтому остается только жить, пить, есть и не уничтожать себя до конца. К финалу кажется, что тут победит Достоевский: всё идет к трагедии, к эшафоту для внутренне разодранного «не-волшебного Поттера», как зовёт Тео Борис. Но внезапно в текст заходит Диккенс: сюжетный узел с черным рынком антиквариата, оружием и опасными сделками раскручивается в почти рождественском ключе — с чудесным поворотом, живыми «ангелами» и плотным завтраком. Кончается всё слезами, очищением, блинами с икрой — и в этой схватке мрачного реализма, русской тоски и пустынного безнадёжья именно диккенсовская интонация, как ни странно, оказывается победителем.

«Щегол» Донны Тартт стал для меня редкой книгой, которая буквально выдернула из нашего нервного, дерганого времени, где за новостями, курсом рубля и общим «мы все умрём» невозможно спрятаться даже за результатами игровой недели NFL. Мир вокруг кажется таким запачканным информационным шумом, что открываешь роман почти как спасательный шлюп. Начинаешь читать — и вдруг оказываешься на собственном «Титанике», где оркестр продолжает играть, даже когда вода уже у щиколоток. Возвращаться из этого мира обратно в реальность совсем не хочется, поэтому «Щегол» так трудно закрыть. Донна Тартт создаёт пространство, в котором можно на время забыть о суете и «волатильности» и просто прожить чужую историю, не отвлекаясь на бесконечный фон тревог. Настолько, что книгу, на мой вкус, стоило бы сделать вдвое толще — не хотелось расставаться с этим ощущением. В итоге я точно знаю: 2023 год для меня теперь навсегда отмечен кругляшком как год «Щегла». Ваш CoffeeT

Красота меняет структуру реальности

«Щегол» Донны Тартт оказался для меня тем редким произведением, о котором продолжаешь думать ещё долго после прочтения. Роман явно не из тех, к которым остаёшься равнодушным. По отзывам видно, что читатели делятся на два полярных лагеря: от «полный восторг» до «что это вообще было, у Донцовой интереснее». Но как раз такая эмоциональная разбежка и показывает, что книга затрагивает важные темы. Для меня это прежде всего роман о том, как искусство врастает в реальность и становится её неотделимой частью, меняя взгляд на привычные вещи. Понравилось, что Донна Тартт обошлась без модных штампов и дежурных тем «для галочки» — здесь нет ощущения, что автор собирает чек-лист трендов, чтобы выжать из этого готовый бестселлер. Видно, что в книгу вложены годы работы, а не конвейерный подход. Персонажи проработаны до мелочей: ранимый Теодор, честный Хоби, безбашенный Борис, хрупкая Пиппа и даже неприятный Люциус Рив ощущаются живыми. Иногда наивность и заторможенность Тео удивляли: при его уме и опыте участие в антикварных сделках и двойной жизни с наркотиками будто бы плохо сочетаются с такой доверчивостью. Но при этом травма, одиночество и наркотики убедительно объясняют его странности. Фильм по роману я тоже посмотрела — пусть в два с половиной часа сложно уместить восемьсот страниц, экранизация вышла достойной, с удачным кастингом. В итоге и книгу, и фильм я однозначно рекомендую, особенно тем, кому близки истории о людях, берегущих красоту и передающих любовь к искусству дальше, «из рук в руки».