Щегол

Привязан к картине

«Щегол» Донны Тартт — из тех немногих романов, ради которых не жалко пропустить десяток модных новинок. В эпоху литературы «на один сезон» особенно чувствуешь ценность книги, сделанной вручную, выстраданной и выверенной, как старинное полотно среди одноразовых постеров. Тартт пишет редко, раз в десять лет, но каждый раз создаёт цельный, плотный мир. «Щегол» — роман взросления, история мальчика, чья жизнь навсегда сцеплена с небольшой старинной картиной, словно с той самой жердочкой, к которой приковали птичку. Травма детства, привязанность к прошлому и старинным вещам естественно приводят его в антикварный бизнес — прямо посреди стеклянного Нью-Йорка с телефонами и интернетом. Персонажи здесь вовсе не «хорошие» в привычном смысле — как и в «Преступлении и наказании» вы не найдёте ни героев на конях, ни безупречных душ. В книге отзовутся и Диккенс, и «Брат-2», и «Ромовый дневник», и что‑то почти набоковское в языке. Перевод Анастасии Завозовой — отдельное удовольствие: подростки говорят как живые, каждая фраза точна до интонации, а описания вроде «Саргассова моря квартиры» хочется перечитывать. Этот роман сделан так, чтобы к нему возвращались: к полутёмному магазину-под-магазином, к мебели, в которой чувствуется характер, и к героям, в самых заблудших из которых вдруг проступает хороший человек.

— Aris

«Щегол» Донны Тартт оставил у меня странное впечатление: восхищение текстом и раздражение от того, через чьи глаза на всё это приходится смотреть. Мир романа выстроен филигранно, как витрина с теми самыми потертыми деревянными зверями: слоны, тигры, быки, зебры — все чуть пооблезлые, но расставлены с такой любовью, что видно, как автор часами двигает каждого на полмиллиметра. В этой пёстрой коллекции почти каждый герой достоин отдельной книги: Хоби с его «Моей жизнью среди антикварной мебели», психологиня миссис Суонсон с «Воспоминаниями о маме», Ксандра и Боря, Барбуры, Пиппа с её перепиской с плюшевым мишкой, даже Попчик и швейцары. И на этом фоне — Тео Декер. По сути, живая иллюстрация дюркгеймовской аномии: никакого внутреннего стержня, утрачено не только чувство нормы, но и понимание, зачем она вообще нужна. Его «любовь» к Пиппе — не более чем утинный импринтинг в момент катастрофы; его «жалость» к Китси оборачивается удобным самооправданием. Всё, что он делает, он делает вполсилы и с вечно одной отговоркой: «у меня мама умерла». При этом Тартт пишет на полную мощность — жёстко, густо, ярко — и именно в этой пропасти между мощью стиля и вялостью героя рождается главный нерв книги. Тео живёт по инерции, врёт, крадёт, предаёт, а в финале выдаёт аномическую, почти нигилистическую исповедь — и странным образом именно она оставляет надежду. Рождественское чудо совершается ради того, кто его совсем не заслужил, и, наверное, в этом и есть главный, неприятный и честный жест Донны Тартт.

— Mist

Пожалуй самое интересное эссе о картине ))

Недавно дочитал «Щегла» Донны Тартт и остался с противоречивыми, но в целом сильными впечатлениями. На фоне недавнего чтения «Луны и грош» Моэма, которую я считаю самой необычной биографией художника, этот роман показался одним из самых своеобразных текстов о картине и её влиянии на жизнь человека. Хотя книга формально не только о картине, она постоянно вокруг неё «вращается»: реальный художник, реально существующая картина — и судьба героя, неразрывно с этим связанная. Вначале меня сбивало то, что главный герой — юноша, а интонации и переживания поданы как будто слишком «по-девичьи». Это ощущение держалось недолго: дальше сюжет втянул так, что я почти без остановки добрался до примерно восьмисотой страницы. И вот там, где ожидал стремительный переход от кульминации к развязке, повествование вязнет во внутреннем мире героя: болезненный бред, обрывки воспоминаний, ощущения. Именно этот затянувшийся психологический «туман» немного разочаровал — показалось, что Донна Тартт не совсем справилась с динамикой и просто поспешила довести огромный роман до конца. Оценил книгу на твёрдую «четвёрку», хотя понимаю, что многие читатели, вероятно, без колебаний дадут ей «пятёрку». При всех оговорках советую прочитать: роман точно не оставит равнодушным. Сам в ближайшее время хочу познакомиться с другими произведениями Донны Тартт.

— Cairo

«Щегол» Донны Тартт – из тех романов, к которым не получается относиться спокойно. Обложка с птицей идеально передаёт суть: пока доберёшься до центра истории, придется слой за слоем снимать «упаковку», а целую картину всё равно увидишь только в самом конце. В основе сюжета – Тео, навечно «привязанный» к картине, к одному кошмарному дню, к Борису, к обстоятельствам своей не слишком радостной жизни. Щегол на полотне бьётся с неволей, а Тео не до конца понимает, с чем и как ему бороться. Наркотики, алкоголь, враньё, воровство – всё это в книге подано без прикрас, но и без ощущения сенсации: это просто человеческая жизнь, с тем, что люди обычно предпочитают прятать. Тартт показывает, как после смерти матери мир оборачивается к мальчику самым жестоким лицом, и при этом напоминает: всегда найдётся тот, кому ещё хуже, и даже такая жизнь способна вызвать чью-то зависть. Отдельная любовь – Борис. Его хочется и разобрать по косточкам, и совсем о нём не говорить, чтобы каждый читатель встретил его сам: пусть ворвётся, устроится по-хозяйски и надолго останется в памяти. Для зарубежного автора такой русский персонаж – редкость, за что Донне Тартт от меня большое спасибо. В романе сильно звучат темы дружбы, прощения, семьи, любви и искусства, но чуда в духе «добрые люди всё исправят» тут не обещают: белое тоже не вполне белое. Эту книгу я не навязываю никому, даже друзьям. «Щегол» для меня слишком личный, чтобы спокойно читать чужие «мне было скучно» и разборы по формуле.

— Rem

О потере жизненных ориентиров

«Щегол» оставил у меня сложное, но сильное впечатление. После одного очень удачного и одного совершенно проходного романа Донны Тартт именно эта книга стала для меня решающей — и, несмотря на объём в 800 с лишним страниц, я почти не мог оторваться. Вроде бы в сюжете нет бешеной динамики: перед нами жизнь обычного американского мальчика Теодора Деккера, который в один момент остаётся сиротой и с этого дня тащит на себе груз вины. Это история человека, годами прокручивающего в голове одну трагедию, и параллельно — история общества, которое формально помогает, но по сути оставляет ребёнка разбираться с бедой самому. Отдельная линия — картина Карела Фабрициуса: мировой шедевр становится для Тео одновременно оберегом и проклятием, болью и утешением, частью его личности. Можно упрекать героя в слабости, но, по-честному, чтобы судить его, надо было бы пройти его путь. В романе соседствуют богатые кварталы и наркопритоны, искусство и быт, криминал и светлое чувство — такие американские горки, ещё и с заметным социальным подтекстом. Разочаровали стереотипные штампы о русских, а финал оставляет часть вопросов без ответа, как будто предлагая читателю дописать историю самому. Теперь хочу посмотреть экранизацию — трейлер уже зацепил.

— Rune

«Щегол» Донны Тартт для меня стал не просто книгой, а почти ритуалом. Я специально освободила день: одна дома, только кот, холодильник, бутылка вина и долгожданный том, доставленный курьером. За несколько дней до этого перестала читать вообще, будто готовила сознание к встрече с чем-то большим и была уверена: Тартт снова создала шедевр. История Теодора Декера тянет в воронку с первых страниц. В настоящем он дрожит от страха в амстердамской гостинице, боится выйти из номера и мысленно возвращается к тому самому дню, когда в тринадцать лет ехал с мамой в школу на выговор, еще не подозревая, что это утро навсегда расколется в его памяти на «до» и «после». Этот медленный скольжение героя от точки А к краю пропасти читается как тщательно выверенный роман-взросление с мощным детективным и психологическим пластом. По стилю Тартт для меня — будто Диккенс, отреставрированный и отполированный до блеска, с добавлением энергичных, почти кинематографичных ноток Гая Ричи. Ее язык не просто задевает — он выжигает, каждое слово будто вбито под кожу. После такой концентрации смысла и эмоций другие книги какое-то время кажутся «нетартт», и к ним трудно вернуться. В моем личном списке книг, за которые я готова драться, «Щегол» занял особое место. Да, это большой роман на 827 страниц, и если сам объем уже кажется проблемой, возможно, просто не стоит за него браться. Я же пока позволю себе немного поболеть этой щеглодозой, а отпаивать себя Кингом или Джоном Ирвингом буду позже.

— Quin

«Щегол» Донны Тартт оставил у меня ощущение красивой, старательно упакованной пустоты. Внешне — «большой роман» с претензией на глубину, внутри — те же 800 страниц обертки без внятного смыслового ядра. Идея замахнуться на современные «Большие надежды», перенести историю нью-йоркского мальчика-сироты Тео в антикварный мир подделок и подлинников — любопытна. Метафора фальшивых картин и фальшивых чувств, образ «щегла на привязи», который не в силах выйти за пределы заданного круга судьбы, могла бы сработать мощно, но, по сути, крутится на месте весь роман. Тартт выстраивает длинный путь Тео — от жизни с мамой и катастрофы в музее до Вегаса с отцом и возвращения в Нью-Йорк, но внутренне герой не меняется. Его речевая и мыслительная интонация будто застывает на двенадцати годах, развитие сводится к наркотикам и алкоголю. Другие персонажи так же схематичны: дети и взрослые говорят одинаково, психологической эволюции нет, диалоги и связи между героями часто провисают. Я разделила роман на две части: до Лас-Вегаса и после возвращения в Нью-Йорк. Первая увлекла именно сюжетом, вторая предсказуема и вязнет в ничто. Эмоционально книга меня не задела: ни боль Тео, ни потеря Энди, ни его чувство к Пиппе не „достали“. Я осталась сторонним наблюдателем, единственный живой и по-настоящему трогающий персонаж — Попчик и их поездка с Тео в Нью-Йорк. Все остальное, включая финальные псевдофилософские размышления, прошло мимо.

— Kai

«Щегол» Донны Тартт оставил у меня ощущение странной, тяжелой, но очень честной нереальности — будто это история Гарри Поттера или Оливера Твиста, из которой вычеркнули волшебство, оставив только боль, вину и последствия. Вместо магии и добрых покровителей здесь есть теракт в музее, распавшееся на «до» и «после» детство и картина Кареля Фабрициуса «Щегол», которую тринадцатилетний Тео Декер выносит из руин почти автоматически. Смерть матери — такой же идеальной, «золотистой», как Лили Поттер для Гарри, — превращает картину в его личный проклятый крест, постоянное напоминание о вине и утраченной версии детства. Дальше перед ним открывается почти диккенсовский путь без викторианского лоска: от уютно-холодной квартиры семьи Барбур с крабовыми канапе до пыльной окраины Вегаса, где вместо чудес — недостроенные дома и таблетки. Переживания Тео — это уже Достоевский: раскольниковская тяжесть за совершённую кражу, вечная попытка прикрыть душевную пропасть «сонечкиным платочком» и уход в викодин, а не в покаяние. Его неосуществимая любовь к рыжеволосой Пиппе — почти морфиновая Эстелла, появляющаяся в моменты жизненных переломов. И рядом — Борис Павликовский, русский друг-бродяга, который говорит «I was v gavno as usual», но мыслит как герой классической русской литературы: ничего не бывает абсолютно ни черным, ни белым, поэтому остается только жить, пить, есть и не уничтожать себя до конца. К финалу кажется, что тут победит Достоевский: всё идет к трагедии, к эшафоту для внутренне разодранного «не-волшебного Поттера», как зовёт Тео Борис. Но внезапно в текст заходит Диккенс: сюжетный узел с черным рынком антиквариата, оружием и опасными сделками раскручивается в почти рождественском ключе — с чудесным поворотом, живыми «ангелами» и плотным завтраком. Кончается всё слезами, очищением, блинами с икрой — и в этой схватке мрачного реализма, русской тоски и пустынного безнадёжья именно диккенсовская интонация, как ни странно, оказывается победителем.

— Onyx

«Щегол» Донны Тартт стал для меня редкой книгой, которая буквально выдернула из нашего нервного, дерганого времени, где за новостями, курсом рубля и общим «мы все умрём» невозможно спрятаться даже за результатами игровой недели NFL. Мир вокруг кажется таким запачканным информационным шумом, что открываешь роман почти как спасательный шлюп. Начинаешь читать — и вдруг оказываешься на собственном «Титанике», где оркестр продолжает играть, даже когда вода уже у щиколоток. Возвращаться из этого мира обратно в реальность совсем не хочется, поэтому «Щегол» так трудно закрыть. Донна Тартт создаёт пространство, в котором можно на время забыть о суете и «волатильности» и просто прожить чужую историю, не отвлекаясь на бесконечный фон тревог. Настолько, что книгу, на мой вкус, стоило бы сделать вдвое толще — не хотелось расставаться с этим ощущением. В итоге я точно знаю: 2023 год для меня теперь навсегда отмечен кругляшком как год «Щегла». Ваш CoffeeT

— Jay

Красота меняет структуру реальности

«Щегол» Донны Тартт оказался для меня тем редким произведением, о котором продолжаешь думать ещё долго после прочтения. Роман явно не из тех, к которым остаёшься равнодушным. По отзывам видно, что читатели делятся на два полярных лагеря: от «полный восторг» до «что это вообще было, у Донцовой интереснее». Но как раз такая эмоциональная разбежка и показывает, что книга затрагивает важные темы. Для меня это прежде всего роман о том, как искусство врастает в реальность и становится её неотделимой частью, меняя взгляд на привычные вещи. Понравилось, что Донна Тартт обошлась без модных штампов и дежурных тем «для галочки» — здесь нет ощущения, что автор собирает чек-лист трендов, чтобы выжать из этого готовый бестселлер. Видно, что в книгу вложены годы работы, а не конвейерный подход. Персонажи проработаны до мелочей: ранимый Теодор, честный Хоби, безбашенный Борис, хрупкая Пиппа и даже неприятный Люциус Рив ощущаются живыми. Иногда наивность и заторможенность Тео удивляли: при его уме и опыте участие в антикварных сделках и двойной жизни с наркотиками будто бы плохо сочетаются с такой доверчивостью. Но при этом травма, одиночество и наркотики убедительно объясняют его странности. Фильм по роману я тоже посмотрела — пусть в два с половиной часа сложно уместить восемьсот страниц, экранизация вышла достойной, с удачным кастингом. В итоге и книгу, и фильм я однозначно рекомендую, особенно тем, кому близки истории о людях, берегущих красоту и передающих любовь к искусству дальше, «из рук в руки».

— Light