Счастье

★5/ 5 (24 оценок)

Плеер

Аннотация

Под южным небосводом, усеянным звездами, двое пастухов ведут беседу с мудрым и лаконичным объездчиком. Основной темой их разговора становится Счастье, которое они представляют не как абстрактное понятие, а как реальные и материальные богатства, спрятанные в курганах степи.

Длительность 29 мин

Читает

Дмитрий Грызлов

Цитаты

"то величаво-снисходительное выражение, какое приобретается от частого обращения с господами и управляющими"

— Zen

Комментарии (5)

Light

Что есть счастье

Эта небольшая история о старике, мужчине и юноше под звёздным небом зацепила неожиданно глубоко. Вроде бы простой разговор о кладах, а в итоге — о самом понятии счастья. В ночной степи они обсуждают: счастье ли — найти зарытый клад? Старик бравадо отвечает, что «показал бы всем кузькину мать», но когда его спрашивают, что именно он сделал бы с находкой, внятного ответа нет. Оказывается, он никогда всерьёз об этом не думал. Санька же тихо недоумевает: почему сокровища ищут старики, которым и так недолго осталось, и зачем им такое земное счастье, если каждый день может стать последним? Позже они расходятся по краям отары и молча думают каждый о своём. Старика не отпускают мысли о счастье, а Саньку больше занимает не само счастье, а его сказочность и мифичность. Что важнее — реальный результат или сама мечта? Может, счастье и есть этот ночной покой под звёздами, ожидание рассвета, разговор с близкими, здоровье, хлеб насущный и крыша над головой? Вспоминаются слова Редьярда Киплинга, сказанные когда-то в университете Макгилла: однажды вы встретите человека, которому не нужны ни деньги, ни карьеризм, ни слава, и тогда поймёте, насколько бедны. Точнее, кажется, не выразить. Для меня этот текст — тихое напоминание: счастье часто рядом и куда проще, чем мы привыкли о нём мечтать.

Zephyr

Одной летней ночью в степи

Рассказ Антона Павловича с таким названием трудно проигнорировать: кажется, вот-вот раскроется тайна счастья. Но читаешь и понимаешь, что ничего «сюжетного» почти не происходит, а размышлений — море. В степной ночи, среди стрекота кузнечиков, песен перепелов и свиста соловьёв, рядом с отарой стоят два пастуха — старик и Санька. Один прожил восемьдесят лет, другой только начинает жить, и оба по-своему думают о счастье, которого не видят и не понимают. На этом фоне старик рассказывает о Ефиме Жмени, человеке, от которого был один вред, но который будто бы знал, где зарыты клады. Сам по себе клад выглядит простым и понятным вариантом счастья: выкопал — и разбогател. Но Чехов сразу показывает, что всё гораздо сложнее. Старик и Санька уходят по краям отары, стоят, как столбы, и молчат. Старик зацепился за мысль о счастье, Саньку больше занимает не оно само, а его фантастичность и сказочность. Ни один толком не представляет, что делать с «свалившимся» счастьем, и даже не пытается это обсудить с другим. Между старостью и молодостью — пропасть: каждый варится в своих мыслях. Возникает простой вывод: настоящее счастье нельзя просто выкопать, над ним нужно трудиться, а закопанный клад — это чужое, не твоё. Но в истории с кладами чувствуется и более глубокая несправедливость: одни прячут сокровища, другие всю жизнь мечтают их найти, сами не зная зачем. Чехов подводит к мысли, что в мире существует какая-то «другая жизнь», которой нет дела ни до зарытого счастья, ни до овечьих дум. Клад превращается в метафору того, что мы готовы искать где угодно, лишь бы не разбираться в себе. И финальное «Овцы тоже думали…» звучит почти насмешкой над человеком, который мечтает о счастье, но так и не решается вдуматься, что это для него вообще значит. Этот рассказ хочется не просто прочитать, а именно обдумать, чтобы достать те «зарытые смыслы», о которых Чехов напрямую не говорит.

Jay

Могут ли овцы думать, или Зачем старики ищут счастье

Рассказ Чехова «Счастье» произвёл на меня сильное впечатление именно той скрытой глубиной, которая прячется за очень простым сюжетом. Кажется, что ничего особенного не происходит, но стоит вчитаться — и начинаешь выуживать из текста всё новые смыслы. Ночь, степь, отара овец, два пастуха — старый и молодой, да случайный попутчик, объездчик Пантелей. До рассвета далеко, и в этом полутёмном пространстве рождаются разговоры о кладах, нечистой силе, о странном Ефиме Жмене. Чехов даже допускает мысль о «тягучих» думах самих овец, словно отзвук бесконечной степи и неба. Пастух-старик вспоминает, как Жменя ловил щуку, а она смеялась, как над его бахчой арбузы и дыни «свистели», как три дня гудела скеля. Пантелей, человек вроде бы практический, только кивает: «Это бывает». Постепенно разговор выходит на главное — на «счастье», под которым старик понимает клады. Ефим Жменя, по его словам, знал, где они зарыты, видел ночью огоньки под кустами и скалами, но умер, никому ничего не показав. В степи будто полно этого счастья, «на всю бы округу хватило», да толку нет: заговорённые клады не даются ни старику, ни его отцу, ни брату. Санька, молодой пастух, слушает с испугом и любопытством и всё пытается понять, зачем старикам такое земное счастье, если они и так на пороге смерти. В итоге один уходит, захваченный мечтой о кладе, а второй — ощущением, что человеческое счастье само по себе похоже на сказку: вроде близко, но не ухватить. Прочитано в рамках марафона «Все рассказы Чехова» #504.

Lone

Думают ли овцы о счастье?

Очень точный, едкий и при этом смешной рассказ — в духе всего, что писал Антон Павлович Чехов. Никаких бурных событий, только ночной разговор пастухов, но напряжения и смыслов в нём больше, чем в толстом романе. Сюжет строится вокруг поминовения Ефима Жмени, человека, якобы связанного с нечистой силой и жившего поиском кладов. От этой детали герои незаметно переходят к вечной теме счастья: что это такое, как его найти и что делать, если вдруг повезёт. В рассказе счастье приравнивается к кладу: оно недоступно без свободы, а свобода, по мысли персонажей, возможна лишь при «солидных средствах». Так клад превращается в метафору заветной, почти недосягаемой самореализации. Особенно цепляет, как Чехов через реплики вроде «только бы найти, а то показал бы я всем кузькину мать… знаю, что делать» будто заранее угадывает типаж Никиты Сергеевича, грезившего коммунистическим «кладом-счастьем», размахивавшего «Капиталом» как картой сокровищ и уверенного, что он-то путь знает. Но при этом звучит горькая мысль: счастье как будто есть, да ума его искать не хватает. Финал гениален: Санька и Старик замирают в тяжёлой задумчивости, а последняя фраза «Овцы тоже думали…» одним ударом сворачивает и обнуляет их размышления, превращая весь рассказ в концентрат иронии и тоски.

Echo

Фокус-покус с овечьими мыслями в степи, или Есть ли в жизни счастье?

«Счастье» Чехова оставило у меня двойственное впечатление: вроде бы «белиберда», как честно писал сам автор брату, но действует почти гипнотически – за счёт языка, ритма, вот этих самых «вставочных орнаментов» вроде овец и пейзажа. Главная мысль, как я её почувствовал, – параллель между людьми и отарой. Овцы «думают» о степи и небе, застыв в ночи, а рядом старый пастух, Санька и объездчик толкуют о кладах, счастье, зарытом в землю, и десятках бесплодных попыток его отыскать. Их размышления оказываются не менее бессмысленными и тягучими, чем «овечьи». В финале это сближение достигает пика: люди и овцы стоят неподвижно, «думают» – и разницы почти не остаётся. Чехова явно занимает животная сторона человека, но он не сводит жизнь к этой «овечьей» линии. С высоты, пишет он, видна «другая жизнь», которой нет дела до кладов и тупых мыслей. Тут легко вспомнить Фромма: счастье как результат внутренней плодотворности, духовной работы. Для Чехова именно эта внутренняя деятельность отличает человека от животного и даёт единственный подлинный смысл существования. Интересно и художественное устройство рассказа. Посвящение Я.П. Полонскому отсылает к его очерку «В степи» с тем же вопросом о счастье и кладe, который крестьянин не понимает. От Короленко Чехов берёт принцип «музыкального рассказа» – переплетение одушевлённой природы и внутренней жизни человека, создающее ощущение единой партитуры. «Счастье» он сам называл «quasi симфонией», «степным субботником» по отношению к будущей «Степи», этой «степной энциклопедии». Неудивительно, что Левитан увидел в нём прежде всего мощного пейзажиста. В итоге рассказ работает и как самостоятельное произведение, и как проба пера к крупной вещи, оставляя читателю выбор: «овечий» сценарий или «другая жизнь».