Ариадна

Плеер

Аннотация

«Ариадна» — это рассказ в рассказе. Рамка – путешествие рассказчика, в котором угадывается знаменитый писатель Чехов, возвращающийся из-за границы домой. На пароходе, идущем из Одессы в Севастополь, он слушает историю любви ставшего женоненавистником Шамохина, который подробно описывает зарождение и угасание чувства. Начался роман в подмосковном имении героя, продолжился в Италии и на других курортах и заканчивается в Ялте. Дальше Шамохин собирается на Кавказ.У рассказа открытый финал. Шамохин надеется передать Ариадну князю Мактуеву и уехать в деревню: «Господи… если у неё наладится с князем, то ведь это значит свобода, я могу уехать тогда в деревню, к отцу!», но конец повествователю неизвестен.

Рецензии

Cairo

С русской классикой у меня отношения непростые, и «Ариадна» Чехова это только подтверждает: рассказ в целом хороший, но оставляет ощущение затянувшейся тоски и бесконечной рефлексии. Сюжет прост: Шамохин узнаёт о связи своей возлюбленной с другим мужчиной, молча сбегает из Рима в далёкую неназванную деревню, потом, получив её печальное письмо, так же без разговоров возвращается. Никаких попыток разобраться, выяснить позицию друг друга — всё движется на одних недомолвках и странной надежде, что ситуация как-нибудь «рассосётся» сама. В итоге он везёт её в Россию, так и не сформулировав вслух, что ему с этой барышней скучно и не по пути. Герои в целом неприятные, бесхребетные, и именно это, пожалуй, самое честное в рассказе. Жалко лишь Шамохина-старшего, промотавшего всё на сына, и князя, которому в финале и достаётся барышня. Итог: «Ариадна» точно передаёт ту самую русскую манеру бесконечно страдать вместо того, чтобы один раз нормально поговорить — и от этого рассказ работает, но читать его местами мучительно.

Длительность 2 ч 4 мин

Читает

Джахангир Абдуллаев

Цитаты

"Конечно, женщина есть женщина и мужчина есть мужчина, но неужели всё это так же просто в наше время, как было до потопа, и неужели я, культурный человек, одаренный сложною духовною организацией, должен объяснять свое сильное влечение к женщине только тем, что формы тела у нее иные, чем у меня? О, как бы это было ужасно! Мне хочется думать, что боровшийся с природой человеческий гений боролся и с физической любовью, как с врагом, и что если он и не победил ее, то все же удалось ему опутать ее сетью иллюзий братства и любви; и для меня по крайней мере это уже не просто отправление моего животного организма, как у собаки или лягушки, а настоящая любовь, и каждое объятие бывает одухотворено чистым сердечным порывом и уважением к женщине. В самом деле, отвращение к животному инстинкту воспитывалось веками в сотнях поколений, оно унаследовано мною с кровью и составляет часть моего существа, и если я теперь поэтизирую любовь, то не так же ли это естественно и необходимо в наше время, как то, что мои ушные раковины неподвижны и что я не покрыт шерстью. Мне кажется, так мыслит большинство культурных людей, так как в настоящее время отсутствие в любви нравственного и поэтического элемента третируется уже, как явление атавизма; говорят, что оно есть симптом вырождения, многих помешательств. Правда, поэтизируя любовь, мы предполагаем в тех, кого любим, достоинства, каких у них часто не бывает, ну, а это служит для нас источником постоянных ошибок и постоянных страданий. Но уж лучше, по-моему, пусть будет так, то есть лучше страдать, чем успокаивать себя на том, что женщина есть женщина, а мужчина есть мужчина."

— Quin