Этюд в багровых тонах (сборник рассказов)

Лондон, конец XIX века. Город туманов, тайн и бурлящей преступной жизни. Сюда, сломленный войной и болезнью, возвращается военный врач Джон Ватсон. Уставший и ищущий тишины, он находит ее в лице эксцентричного соседа по квартире — консультанта по неразрешимым вопросам Шерлока Холмса. Их знакомство обещает быть скучным, пока на Брикстон-роуд не находят тело американца с застывшей на лице гримасой ужаса. Никаких следов борьбы, никаких ранений, только кровавое слово «RACHE», начертанное на стене. Полиция в тупике, но Холмс видит то, чего не замечают другие. В погоне за неуловимым убийцей Ватсону предстоит узнать шокирующую правду, уходящую корнями в мрачные тайны далекой Америки. Это дело станет их первым совместным расследованием, превратит двоих незнакомцев в величайший дуэт в истории и положит начало легенде о Шерлоке Холмсе.

Начало знакомства Представьте себе: Лондон, конец 70-х годов XIX века, туманный, серый и бесконечно огромный. Я — Джон Уотсон, военный врач, вернувшийся с Афганской войны. Не просто вернувшийся, а вернувшийся разбитым: пуля раздробила плечо, а потом ещё и брюшной тиф скосил меня в госпитале в Пешавере. Англия встретила меня неласково. Денег кот наплакал — одиннадцать шиллингов и шесть пенсов в день — а друзей и родных нет. Я влачил бессмысленное существование в дешёвой гостинице на Стрэнде, тратя последние гроши, пока не понял: так жить дальше нельзя. Нужно искать что-то более скромное и недорогое. И вот в один из таких дней в баре я натыкаюсь на старого знакомого, Стэмфорда. Он был моим фельдшером в больнице, и встреча в этом безликом городе показалась мне настоящим подарком судьбы. Я, конечно, пригласил его позавтракать, и за разговором пожаловался, что ищу жильё. Стэмфорд странно усмехнулся и сказал: «Как забавно. Вы второй человек, который сегодня утром говорит мне то же самое. Один мой знакомый, работает в химической лаборатории при больнице, ищет компаньона, чтобы снять квартиру». Этот знакомый, как я скоро узнал, был Шерлок Холмс. Стэмфорд предупредил меня, что он чудаковат, одержим наукой, иногда до полного бездушия. Рассказал, как тот колотит трупы в анатомичке палкой, чтобы проверить, появляются ли синяки после смерти. Но в тот момент меня это даже заинтриговало. Я искал не болтуна, а человека скучного и занятого своим делом, чтобы не мешал мне восстанавливать здоровье. И я согласился познакомиться. В химической лаборатории больницы я и увидел Холмса впервые. Он стоял, согнувшись над столом, и, услышав наши шаги, подскочил с ликующим криком: «Нашёл! Я нашёл реактив, который осаждается только на гемоглобин!» Я думал, он нашёл золото, до того сияло его лицо. Он схватил меня за рукав и потащил показать. Уколол иглой свой палец, капнул каплю крови в литр воды и, добавив несколько белых кристаллов, в одно мгновение превратил воду в мутно-багровую жижу с коричневым осадком. Он объяснил, что это открытие перевернёт судебную медицину — теперь можно будет безошибочно определять кровяные пятна, даже если они старые и никчемные. Его восторг был так искренен и заразителен, что я сразу проникся к нему симпатией. Мы договорились жить вместе, и я переехал в его квартиру на Бейкер-стрит, 221-б. Вот тогда-то и началось моё настоящее знакомство с человеком, которого весь мир будет называть величайшим сыщиком. Жизнь на Бейкер-стрит Холмс оказался самым странным из всех людей, которых я встречал. Он мог целыми днями молча лежать на диване, уставившись в потолок, а потом вдруг вскочить и играть на скрипке — играть тоску и печаль, или, наоборот, неистовое веселье. Он был химиком-виртуозом, знал досконально все законы, был прекрасным боксёром и фехтовальщиком, но, услышав имя Коперника, искренне удивился и попросил объяснить, кто это такой. «Человеческий мозг — как пустой чердак, — объяснил он мне. — Нельзя забивать его хламом, который не пригодится для дела. Только нужные инструменты. Вы думаете, мне есть дело до того, что Земля вращается вокруг Солнца? Это никак не поможет мне в моей работе». Меня это поразило и заинтриговало. Я даже составил список его знаний — нарочно, чтобы понять, кто же он. Политика, литература, философия — ноль. Анатомия, химия, история преступлений, ботаника, геология — глубочайшие и точные знания, но в самых странных областях. В тот вечер я бросил этот список в огонь, так и не поняв, кто же он. Но вскоре он сам всё рассказал. Он оказался частным сыщиком-консультантом, единственным в своём роде. Когда и официальные полицейские, и частные детективы заходили в тупик, они приходили к нему. Он выслушивал их, анализировал факты и, обладая невероятной эрудицией в криминалистике, указывал им, где они ошиблись. «Я ходячая хроника преступлений», — говорил он, и это была правда. В этом заключалась его работа и его страсть. И однажды утром, когда мы сидели за завтраком, дверь нашей квартиры распахнулась, и началась наша самая первая и самая громкая история. Тайна на Брикстон-роуд В комнату влетел высокий, белолицый полицейский инспектор Грегсон. Он был вне себя от волнения. «В Лористон-Гарденс, на Брикстон-роуд, обнаружен труп!» — выпалил он. Дом был пустым, но ночью полицейский заметил в окне свет и, войдя внутрь, нашёл тело хорошо одетого джентльмена. В карманах лежали визитки на имя Еноха Дж. Дреббера из Кливленда. Никаких следов ограбления, ни ран, ни борьбы. Только кровь на полу и жуткая, злобная гримаса на лице мёртвого, делавшая его похожим на гориллу. Холмс, который только что жаловался, что преступников больше нет, встрепенулся. «Наконец-то! — сказал он. — Дело, достойное моего внимания». Мы поехали на место преступления. У дома нас встретил не только Грегсон, но и его вечный соперник, сыщик Лестрейд — маленький, пронырливый человечек, похожий на хорька. Они были как две гончие, которые вечно соперничали. Холмс, к моему удивлению, не бросился сразу в комнату. Он медленно прошёлся по садику, по дорожке, внимательно разглядывая землю. «Какой же вы болван, Грегсон, — вдруг сказал он. — Стадо буйволов и то не оставило бы после себя такого месива. Вы позволили истоптать все следы!» Грегсон обиженно буркнул: «У меня много дел было в доме». А Холмс всё разглядывал землю, останавливался, даже лёг на пол в комнате, измерял рулеткой расстояния и отбрасывал все детали, которые были для меня незаметны. Я смотрел на него с недоумением, но чувствовал: он не просто копается, он читает эту комнату, как открытую книгу. Лестрейд, желая блеснуть, указал на стену. Там, на штукатурке, проступившей из-под отвалившихся обоев, кровью было выведено слово — «RACHE». «Это имя! — заявил Лестрейд торжествующе. — Его писал убийца. Это какая-то женщина по имени Рэчел!» Холмс только усмехнулся, но ничего не сказал. Он подошёл к трупу и начал свой странный осмотр. Ощупал его, понюхал губы, изучил подмётки лакированных ботинок. И наконец, когда труп унесли и на пол упало женское обручальное кольцо, он тихо сказал нам, стоя на пороге, как загадку, которую предстоит разгадать: «Это убийство. Убийца — мужчина, ростом чуть больше шести футов, в расцвете лет, с очень маленькой для такого роста ногой. Обувь — тяжёлые ботинки с квадратными носками. Он курит индийские сигары. Он и его жертва приехали вместе в кэбе, который везла лошадь с тремя старыми подковами и одной новой на правом переднем копыте. У убийцы красное лицо и длинные ногти на правой руке. Смерть наступила от яда. И слово «Rache» — это не имя. Это по-немецки «месть», — добавил он, поворачиваясь к Лестрейду. — Так что не ищите свою мисс Рэчел». Грегсон и Лестрейд смотрели на него, разинув рты. Следствие и объявление По дороге от места преступления Холмс объяснил мне, как он всё это узнал: по следам колёс, по отпечаткам копыт, по ширине шага, по анализу пепла на полу. «Всё очень просто, Уотсон, — говорил он. — Надо просто уметь смотреть». Я только диву давался. Он дал объявление в газету о найденном кольце, чтобы заманить убийцу. И мы ждали. Вечером в дверь позвонили, и вошла… древняя, ковыляющая старуха. Она вся тряслась и шарила в карманах, искала газету, и сюсюкала о своей дочке Салли, которая потеряла колечко. Холмс, увидев её, скривился — он понял, что его обвели вокруг пальца. Я отдал ей кольцо, и она ушла. «Это переодетый мужчина! — воскликнул Холмс, бросаясь в погоню. — Сообщник!» Но старуха-«актриса» исчезла, выпрыгнув из кэба на ходу. Это был удар по самолюбию Холмса, но он только разозлился. «Значит, у него есть друзья. Тем интереснее». Наутро прибежал Грегсон. Он сиял от гордости: «Я арестовал убийцу! Артур Шарпантье, молодой флотский лейтенант!» Он рассказал, как Дреббер жил в пансионе его матери, приставал к его сестре, и как лейтенант вышвырнул мерзавца вон, а потом пошёл за ним. Грегсон считал, что это дело решённое. Но тут влетел Лестрейд, бледный и взволнованный. Его лицо было мрачнее тучи: «Джозеф Стэнджерсон, личный секретарь Дреббера, найден мёртвым в гостинице «Холлидей». Зарезан ножом. И над его телом… — он запнулся, — над ним снова написано кровью то же самое слово: «Rache». «Дело осложняется», — пробормотал Холмс. Но в глазах его я увидел холодный, торжествующий блеск. Он понял всё. Пилюли и поимка В руках у Лестрейда оказалась маленькая коробочка с двумя пилюлями, найденными в комнате Стэнджерсона. «Вот ключ, Уотсон! — воскликнул Холмс. — Это последнее звено!» Он взял одну пилюлю и, к моему ужасу, растворил её в воде и дал выпить старому, больному псу, которого хозяйка просила усыпить. Пёс остался жив. Холмс пришёл в отчаяние. «Неужели я ошибся?! — воскликнул он, мечась по комнате. — Нет, не может быть!» Он раскрошил вторую пилюлю, снова растворил, добавил молока, и дал собаке. Пёс вылакал смесь… и замертво рухнул на ковёр. «Вот оно! — торжествующе сказал Холмс. — Одна пилюля была смертельным ядом, другая — безвредной. Он дал своим жертвам выбор. Это не убийство, это казнь!» И тут в комнату вошёл мальчишка-беспризорник, один из его уличных «сыщиков», и доложил: «Кэб снаружи, сэр». Холмс подошёл к столу, достал пару стальных наручников. «Помогите мне затянуть ремень на этом чемодане», — обратился он к вошедшему кэбмену. Тот шагнул вперёд, и в следующую секунду раздался резкий щелчок — наручники захлопнулись на его запястьях. «Джентльмены, — сказал Холмс, сверкая глазами, — позвольте представить вам мистера Джефферсона Хоупа, убийцу Еноха Дреббера и Джозефа Стэнджерсона!» Здоровенный детина с красным лицом и дьявольской силой взревел и бросился к окну, высадив раму, но Грегсон, Лестрейд и сам Холмс навалились на него. Завязалась жестокая драка. Мы с трудом одолели этого человека — он был словно одержимый, вырывался и отбрасывал нас, как щепки. Только когда Лестрейд взял его за горло, он сдался. Измождённый, но торжествующий, он спросил: «Как вы меня нашли, мистер Холмс?». «Вы слишком хороший кэбмен, — усмехнулся тот. — Для убийцы вы слишком хорошо знаете улицы Лондона». Исповедь в тюрьме В участке Джефферсон Хоуп, смертельно больной (у него была аневризма аорты, и он знал, что жить ему осталось недолго), попросил рассказать свою историю. Он сел в кресло и, глядя на нас горящими глазами, начал повествование, от которого у меня побежали мурашки по коже. Когда-то он был молодым охотником, и он нашёл в пустыне умирающих Джона Ферье и его маленькую приёмную дочь Люси, когда они вместе с караваном мормонов шли через Соляную пустыню. Он спас их, и они присоединились к каравану, который вёл в землю обетованную Бригем Янг — «Провидец». Ферье стал богатым фермером, а Люси выросла в красавицу, «Цветок Юты». Хоуп влюбился в неё, и она ответила ему взаимностью. Но у мормонов был закон: каждая незамужняя женщина должна выйти замуж за «истинно верующего». А Люси была так красива, что на неё положили глаз сыновья старейшин — Дреббер и Стэнджерсон. Отец Люси, Джон Ферье, отказался выдавать дочь за них. Тогда их приговорили к смерти. Хоуп помог им бежать, но их настигли «ангелы-мстители». По приказу самого Янга, Ферье был убит на глазах у дочери, а её насильно выдали замуж за Дреббера. Люси умерла через месяц от горя. Хоуп поклялся отомстить. Он стал преследовать убийц по всему миру. И вот, через двадцать лет, он настиг их в Лондоне. Он работал кэбменом, чтобы выследить их. Он заманил Дреббера в пустой дом, дал ему на выбор две пилюли — с ядом и без. Обещав проглотить вторую, он заставил Дреббера выбрать. Дреббер выбрал яд. «И я смотрел, как он корчится в предсмертной агонии, и держал перед его глазами кольцо Люси», — спокойно сказал Хоуп. А потом, когда он уехал, но потерял кольцо, он вернулся, притворился пьяным, чтобы обмануть полицейского. С Стэнджерсоном всё вышло иначе. Тот не стал выбирать пилюли, набросился на Хоупа, и Хоупу пришлось зарезать его ножом. Он закончил свой рассказ, и, как он сказал, «теперь я уйду с миром». И ушёл. Наутро его нашли мёртвым в тюремной камере — аневризма лопнула. Боже, какую ужасную и благородную, по-своему, историю мы услышали. Финал Я посмотрел на Холмса. Он только усмехнулся, прочитав в газете статью, где вся слава приписывалась Грегсону и Лестрейду. «Вот для чего мы это делали, Уотсон, — сказал он. — Чтобы обеспечить им достойную награду». И, цитируя латинское изречение, добавил: «Хоть весь мир меня освистывает, я хлопаю сам себе, глядя на свой сундук». Для меня же тайна этого «этюда в багровых тонах» стала не просто делом о двух убийствах. Это была драма о любви, предательстве, бесконечном терпении и жестокой, но справедливой мести. И я понял, почему Холмс называет это искусством