О книге, в которой эпоха говорит голосом одной женщины
Это не просто мемуары. Это — жизнь, прожитая набело, без права на переписывание. Нина Берберова — одна из последних свидетельниц Серебряного века — взяла на себя смелость рассказать не о «великих людях» и «славных временах», а о себе. О том, как шестнадцатилетняя девочка из дворянской семьи оказалась в центре литературной революции, а затем — в изгнании, где ей пришлось вышивать крестиком, чтобы выжить.
На этих страницах Блок, Гумилёв, Цветаева, Набоков, Ходасевич, Горький и Мережковские предстают не памятниками, а живыми — сложными, уязвимыми, жестокими и гениальными людьми. Берберова не судит — она вспоминает. И делает это с такой точностью и иронией, что каждая сцена оживает: холодная комната в Петрограде 1921 года, пьяные ночи Андрея Белого в Берлине, прощание с отцом, которого она видит в последний раз в советском фильме, где он играет умирающего врага народа.
Но главная интрига этой книги — не внешняя. Это внутренняя борьба женщины, которая выбрала быть не «музой», а автором. Которая ушла от Ходасевича, чтобы не потерять себя. Которая в 50 лет выучила английский, сломала страх воды и уехала в Америку начинать всё сначала. Её «курсив» — это свобода. Право жить не по чужому сценарию.
Нина Берберова, родившаяся в 1901 году в Петербурге, начинает свою автобиографию с неожиданного признания: это не мемуары, где автор — лишь тень на фоне великих современников, а история её собственной жизни, её «я». Она с детства чувствовала себя чужой в уютном «гнезде» семьи. Для неё спасением было одиночество, она не хотела, чтобы её защищали. Она хотела жить настоящим, «свирепейшей имманенцией», как сказал Герцен.
Она помнит себя с трёх лет: людей-великанов, ветку яблони, до которой не могла дотянуться, и сухой колодец в усадьбе деда Караулова. Этот колодец станет символом её жизни — тайная глубина, в которой она ищет свой родник. Её детство прошло между двумя мирами: русским поместьем с его «обломовской» атмосферой и армянским домом её отца в Нахичевани, где царил совершенно иной, европейский дух. Этот «шов» между двумя культурами, двумя породами, как она пишет, и стал её сутью.
В гимназии на её долю выпадает огромное счастье — дружба с Наташей Шкловской. Вместе они «открывают» Уайльда и Метерлинка, пишут стихи и чувствуют, как мир вокруг них трещит по швам. В 1913 году, когда оправдали Бейлиса, она и её подруги плакали от радости, обнимаясь, — это было их первое политическое чувство.
Первая мировая война, а затем и февральская революция врываются в её жизнь. В Петрограде 1921 года она знакомится с Гумилевым. Он предлагает ей читать стихи в его студии, но их отношения складываются странно: Гумилев кажется ей одновременно и великим поэтом, и нелепым, старомодным командиром. Он дарит ей книги, а когда она отказывается, бросает их в Неву. Через несколько дней его арестуют и расстреляют.
Самым сильным потрясением юности становится смерть Блока в августе 1921 года. Берберова идёт к нему проститься. Она приносит первые цветы — четыре белые лилии. Этот день, по её словам, стал рубежом, концом целой эпохи русской литературы.
В 1922 году она покидает Россию с Владиславом Ходасевичем. Это было осознанное решение: не просто бежать, а «быть вместе и уцелеть». Они едут в Берлин, где застают бурлящий «русский» мир. Там они проводят время с Андреем Белым, который находится в глубоком духовном кризисе, то и дело впадая в отчаяние и одновременно поражая их своим гением. Белый просит их «жалеть» его, а Ходасевич однажды падает в обморок от бесконечных рассказов о его драме с Л.Д. Блок. В Берлине Берберова знакомится с Горьким.
Она описывает Горького как «человека», а не писателя. В её изображении это сложный, властный человек, который, тем не менее, умел быть обаятельным и который любил «учеников» больше великих книг. В его доме в Саарове, а затем и в Сорренто, они видят его работу, его семью и его невероятную сентиментальность: Горький плакал над собственным «Делом Артамоновых», читая его вслух. Берберова чувствует, что его «полубезумный восторг делания» был ему ближе, чем вся его философия, и она это понимает.
Их с Ходасевичем путь лежит в Париж. Это начало труднейшего периода: бедность, «заработки» вышиванием крестиком и низаньем бус, «комната для прислуги» на седьмом этаже. Но Париж в двадцатые годы — это «грохочущая» эпоха, центр культурной эмиграции. Здесь они оказываются в кругу Мережковских, Бунина, Зайцевых, Цветаевой.
Портреты этих людей в книге — блестящи и безжалостны. Мережковские предстают как сложный, почти единый организм: Дмитрий Сергеевич — вечный «агрессивный и печальный» искатель, а Зинаида Гиппиус — властная, играющая роль «не такой, как все». Бунин показан гениальным писателем, но тяжелым в общении человеком, который до самой старости боялся смерти и завидовал молодым. Особенно сильным становится эпизод, когда Берберова уходит с его вечера, где он с наслаждением «издевался» над Блоком: она просто встала и вышла.
Отдельная, пронзительная глава посвящена её браку с Ходасевичем. Это был диалог двух людей одной профессии, где она шла «на шаг позади» него, но при этом была сильнее и выносливее. Она была его опорой, вытаскивала его из депрессий. И всё же, после многих лет жизни, она чувствует, что их связь становится «автоматической». Тогда она совершает мучительный, но честный поступок: уходит «ни к кому», чтобы не предать его, уходя «к кому-то». Она считает, что не может «жить с одним человеком всю жизнь, не калеча себя».
Вторая мировая война находит её в деревне Лонгшен. Берберова пишет о жизни под оккупацией, о холоде, голоде и страхе. Самый страшный эпизод — арест её близкой подруги Оли, вдовы Ходасевича, и её отправка в концлагерь. Берберова пытается спасти её, ходит по канцеляриям, разговаривает с гестаповцами, но всё тщетно. Оля погибает.
После войны она видит, как «русский Париж» умирает. Старые друзья уезжают, умирают, разъезжаются. Она остаётся одна. Она чувствует себя «последним барабанщиком», уходящим с пустой эстрады. В 1950 году она принимает самое трудное в своей жизни сознательное решение — уехать в США.
Америка для неё становится «третьей стадией». Начинается новая жизнь с семью разными профессиями: она работает на радио, адресографом, становится секретаршей у богатой миссис Тум. Она сама, как та лягушка из рассказанной ей притчи, не потонула, а «сбила масло» из молока. Она находит своё место в университете, в новой стране, обретает свободу и продолжает писать.
Завершается книга сценой на вокзале в Париже в 1965 году. Берберова стоит у поезда «Париж—Москва». Она видит Анну Ахматову, которая возвращается в СССР. Они узнают друг друга через сорок три года. Берберова целует руку Ахматовой и чувствует под своими ладонями её больное, налитое водой тело. Ахматова говорит ей: «Ещё жива». Это короткое «ещё жива» становится и ответом на судьбу самого поколения. А поезд уходит, увозя в прошлое последнего великого свидетеля эпохи, а Берберова остаётся смотреть ему вслед. Её книга — это не ожидание Годо. Это свидетельство о том, как она жила, менялась и уцелела.
