Владислав Ходасевич

Ребенок появился на свет поздним и слабым: роды начались на две недели раньше срока, младенец оказался болезненным. Вскоре после рождения на языке у него вырос огромный типун. Он не мог есть и был на грани смерти, пока доктор Смит, натурализованный англичанин, не догадался прижечь волдырь ляписом. Кормилицы одна за другой отказывались от этого, по их словам, «нежилца»: «говоря, что им невыгодно терять время, ибо я все равно „не жилец“». Нашлась лишь одна женщина, решившая остаться с ребенком: «Бог милостив — я его выхожу». Ею была крестьянка Тульской губернии, Одоевского уезда, Касимовской волости, села Касимова — Елена Александровна Кузина (по мужу Степанова). Мальчик выжил, однако рос болезненным и часто надолго слегал. Над ним тряслись так, как обычно трясутся над поздними, хилыми детьми. Забота нередко переходила в крайности и оборачивалась вредом. «Боясь, как бы не заболел у меня животик, Бог весть до какого времени кормили меня кашкою да куриными котлетками. Рыба считалась чуть ли не ядом, зелень — средством расстраивать желудок, а фрукты — баловством». В результате «выработался некий вкусовой инфантилизм»: он признавался, что и взрослым продолжал есть почти исключительно детскую пищу. «Я и по сию пору ем только то, что дают младенцам. От рыбы заболеваю, не знаю вкуса икры, устриц, омаров: не пробовал никогда». Во взрослом возрасте Ходасевич питался в основном мясом и макаронами. Подобное однообразие, вероятно, усилило склонность к нарушениям обмена веществ и болезням, преследовавшим его всю жизнь. Поэта мучили фурункулезы, экзема, расстройства желудочно-кишечного тракта. Он легко подхватывал простудные легочные заболевания: еще в детстве и отрочестве над ним висел призрак тогдашней роковой болезни — чахотки. К этому прибавлялись и недуги позвоночника. Шкловский, близко знавший В. Ф., однажды зло остроумно заметил: «У вас чахотка, но вы не умираете, потому что вы такой злой, что палочки Коха дохнут в вашей крови…» Марина Цветаева в одном из высказываний о поэтах так отозвалась о Ходасевиче: «Из поэтов (растущих) люблю Пастернака, Мандельштама и Маяковского (прежнего, — но авось опять подрастет!) И еще, совсем по-другому уже, Ахматову и Блока (Клочья сердца). Ходасевич для меня слишком бисерная работа. Бог с ним, дай ему Бог здоровья и побольше разумных (обратное: заумным!) рифм и Нин». Во время военного коммунизма с Ходасевичем, находившимся тогда во Пскове, произошел странный, почти абсурдный случай. В очерке «Во Пскове» он так описал эту историю. После целого дня скитаний по городу, «блаженного обеда в городском саду» и отдыха на траве у вокзала наступил вечер. Перспектива второй ночевки среди клопов показалась невыносимой. Путешественники отправились на вокзал. Ходасевич дал взятку носильщику, и тот, уже в темноте, провел их по запасным путям к пустому составу. Они забрались в вагон. Носильщик предупредил: если их обнаружит Орточека (жел.-дор. отдел Чека), неприятности будут серьезными. Посоветовал не зажигать огня и не разговаривать громко. Все улеглись на скамьи и заснули. Разбудили их шаги в коридоре. В дверях стояли двое в кожаных куртках, с наганами. Один поднял фонарь и посветил прямо в лицо Ходасевичу. Дальнейшее объяснение легко могло закончиться трагически. Спасла нелепая, но счастливая случайность. В груде бумаг с печатями и подписями, которые он захватил в дорогу, нашлась одна, подписанная Максимом Горьким. В ней «всякому начальству» рекомендовалось оказывать Ходасевичу всяческое содействие, поскольку он «весьма вообще замечательный человек». В Петербурге подобные документы имели вес. Во Пскове подпись Горького тоже помогла — но совершенно неожиданным образом. Чекистов было двое: один помоложе, худой, злой; другой — постарше, веселый, склонный к шуткам. Увидев подпись Горького, они заявили, что бумага фальшивая, а хозяин ее — дурак, «потому что Максим Горький — не человек, а поезд, а человек такой если и был когда, так давно уже помер». Положение оставалось опасным, но Ходасевич не удержался и рассмеялся. Тогда расхохотался и веселый чекист. Сцена, по его словам, получилась совершенно фантастической.