Гюстав Флобер

Друзья прозвали его «Отшельником из Круассе», и под этим именем он навсегда вошел в историю литературы. Сам о себе Флобер говорил иначе: «Я — человек-перо, я существую из-за него, ради него». Писатель работал изнурительно много: по 10–15 часов в день, а нередко и дольше. Эдмон и Жюль Гонкуры вспоминали: «Он ложился в четыре утра, а уже в десять, сам этому удивляясь, снова сидел за письменным столом». В другой раз, по их словам, он «просидел 38 часов подряд и так вымотался, что за обедом, пытаясь налить себе вина, не смог даже поднять графин». Окно его кабинета стало своеобразным ориентиром для матросов на Сене: свет в нем почти не гас. Добросовестность Флобера стала легендой еще при его жизни. Он не выносил неточностей — ни в факте, ни в слове. Для него было нормой прочесть десять томов ради десяти страниц текста. Чтобы описать смерть Эммы Бовари, он перелопатил чуть ли не целую медицинскую библиотеку. После работы над «Саламбо» писатель мог обсуждать античную историю на равных с крупнейшими историками века — и не только мог, но и охотно спорил с ними. Готовясь к «Воспитанию чувств», он не ограничился книгами, хотя целую зиму просидел в парижских читальнях. Флобер настойчиво просил Жорж Санд прислать как можно более подробные воспоминания о событиях 1848 года. Описывая местность, он стремился увидеть её собственными глазами. Если действие происходило во Франции — это было несложно. Но бывали случаи, когда ему приходилось ехать и в Африку. Больше всего сил он тратил на поиски единственно точного слова. Работал невероятно медленно и мучительно. «На прошлой неделе я пять дней просидел над одной страницей», — признавался он в письмах. «Я уже два дня бьюсь над одним абзацем»; «Вчера десять часов подряд ломал голову над тремя строчками — и так их и не сделал». Подобные признания встречаются у него постоянно. Писать он начал рано, в девять лет. Но первый роман, «Госпожа Бовари», вышел, когда ему исполнилось тридцать пять. Книга сразу же привела автора в суд: Флобера обвинили «в оскорблении общественной морали, религии и добрых нравов». У него не было привычных для того времени увлечений: он не собирал коллекций, не занимался охотой и не любил рыбную ловлю. Зато была иная «коллекция» — человеческой глупости. Он вырезал из газет заметки, откладывал деловые бумаги, различные документы — любые свидетельства пошлости и тупости. Каждый новый «экспонат» приводил его в неописуемый восторг: о таких находках он мог говорить неделями, сообщал о них всем знакомым и постоянно упоминал в переписке.