Евдокия Нагродская

Мария Михайлова О СЧАСТЛИВОЙ ЖЕНЩИНЕ... (Послесловие к роману Евдокии Нагродской «Гнев Диониса») Источник: Нагродская Е. Гнев Диониса. — М.: Изд. группа «Прогресс» — «Литера», 1994. Роман, с последней страницы которого читатель только что снял взгляд, в 1910 году произвел фурор. Неизвестное имя на обложке, стремительно закрученная интрига, смелость в обращении к темам пола, родительства, брака, творчества и долга перед искусством — все это принесло книге успех, о котором тогда и не мечтали. Тираж, по тем временам немалый, исчез с прилавков почти мгновенно, одно за другим выходили новые издания. Так продолжалось вплоть до 1917 года. Десятое издание «Гнева Диониса» стало последним — революция перечеркнула читательскую судьбу романа. В Советской России имя Евдокии Аполлоновны Нагродской (1866–1930) оказалось под негласным запретом. Причин было две. Во-первых, «Литературная энциклопедия» 1934 года закрепила за ней ярлык «типичной выразительницы мещанской идеологии». Во-вторых, писательница стала белоэмигранткой. Не помог даже тот факт, что Александра Коллонтай, теоретик новой революционной половой морали, увидела в Тате, главной героине романа, «новую женщину»: смелую, решительную, способную уйти от власти мужчины, преодолеть страсть и отдать себя целиком творчеству. Интерпретация Коллонтай была предельно радикальной, по сути программной, в духе большевистских ожиданий от женщины. Она утверждала, что роман следовало закончить в тот момент, когда Тата покидает возлюбленного, но уносит под сердцем его ребенка. Все, что написано далее, Коллонтай назвала «придуманным», приписанным в угоду буржуазной морали. К счастью, Нагродская либо не была знакома с подобными «рекомендациями», либо не посчитала нужным к ним прислушаться. В результате появился не схематичный манифест, а живая история, притягательная своей естественностью, непредсказуемостью и внутренней неупорядоченностью. Правда, нельзя отрицать: автор явно стремилась создать книгу, которая помогла бы женщинам — подсказать, как обрести счастье, порой вопреки общепринятой морали, но не утратив доброты и человечности. Этот легкий дидактический оттенок не отталкивает. Напротив, он ведет к мысли о том, что безвыходных положений не бывает. Чуткий, доверчиво-гуманный взгляд Нагродской на человека и мир отмечали все, кто писал о ее творчестве. Этот взгляд она пронесла через всю жизнь. Уже в эмиграции, в Париже, будучи немолодой и не слишком здоровой, она продолжала производить то же впечатление счастливой женщины, какое остается у читателя от ее героинь. Женщин, которые не пасуют перед ударами судьбы, остаются ранимыми и отважными, наивными и твердыми, робкими и безоглядно смелыми, сдержанными и страстными. Все эти противоречивые черты сливаются в тот особый сплав, который мы называем женщиной. Те, кому довелось знать Нагродскую лично, вспоминали ее непривлекательное, но яркое лицо, глаза — лукавые, светящиеся озорством, — и веселый, жизнеутверждающий юмор. Разговор с ней становился для собеседника настоящим подарком. Она легко вступала в любую тему, говорила остро, своеобычно. Впрочем, достаточно прочитать «Гнев Диониса», чтобы почувствовать оригинальность ее взгляда и независимость суждений. Тем не менее современники упрекали ее в некритическом увлечении теорией знаменитого австрийского ученого Отто Вейнингера, который в книге «Пол и характер» (1903), прогремевшей по всей Европе, рассуждал о мужественных женщинах и женственных мужчинах. Однако зависимость Нагродской от этой модной концепции явно преувеличена. Вейнингер выдвигал жесткий тезис: у женщины якобы нет души, она не способна существовать в сфере этики. Позиция Нагродской прямо противоположна. Она подчеркивает душевность Старка, носителя «женского начала», и определенную холодность, даже рассудочность Тэты, несмотря на всю бурю охвативших ее чувств. Нельзя также сказать, что предложенный Старком выход из ситуации с рождением ребенка полностью лишен нравственной подоплеки. И еще одно расхождение с Вейнингером: Нагродская не наделяет Тату гениальностью, которой, по его мнению, могут обладать только мужчины. Судя по всему, писательница вполне трезво полагала, что гений и среди мужчин, и среди женщин — явление крайне редкое. Среди упреков, адресованных автору «Гнева Диониса», были и такие: искусственная фабула, схематичный сюжет, слишком «правильная» расстановка персонажей, расчетливое комбинирование встреч, расставаний, совпадений и случайностей. Наконец, Нагродскую корили за неспособность художественно воплотить главную идею — для ее формулировки, мол, введен герой, который почти не участвует в действии, но берет на себя роль толкователя. Но и эти обвинения несправедливы. Именно занимательность сюжета, сплетенного из неожиданных поворотов, и удерживает читателя в напряжении. Достаточно вспомнить один только обманутый читательский прогноз: нам кажется, что Старк окажется демоническим соблазнителем, а перед нами вырастает нежный, преданный возлюбленный. Парадоксальное поведение героев — например, реакция Ильи на признание жены — снова и снова заставляет гадать, что произойдет дальше. В защиту Нагродской говорит и ее собственное признание: «Знаете, я ведь пишу для себя. Не могу не писать. Воображение рисует типы, сцены, разговоры. И мне интересно самой, что выйдет из этих отношений. Иногда герои меня не слушаются, живут, действуют по-своему» («Последние новости», 23 мая 1930 г.). Возможно, и «Гнев Диониса» действительно задумывался «для себя». Ходит легенда, что Нагродская начала писать рано, но не спешила печататься. Ее друзья, желая сделать ей праздник, тайком подготовили к печати одну из рукописей. Писательница уехала за границу, не придав этому особого значения. Вскоре она получила телеграмму: «Весь тираж распродан. Готовим второе издание». Так родился «Гнев Диониса». Так началась прочная известность, длившаяся до конца ее дней. При этом сама Нагродская никогда не добивалась популярности, в эмиграции не примкнула ни к каким объединениям и кружкам. Этим, в частности, объясняется и скудность ее биографии, дошедшей до нас. О своих творческих принципах Нагродская рассказала в одном из лучших рассказов — «Сын» (1915). Героиня этого текста живет в мире грез и воображаемых сюжетов. Ее собеседник — мальчик Ваня, который тоже любит выдумывать истории, но его фантазии населены разбойниками и колдунами. Она же убеждена: выдумывать надо про «простое», то есть про саму жизнь, но сохраняя дистанцию. Эта дистанция и отличает скучную «правду» будней от яркой «лжи» художественной выдумки. Умение четко прорисовывать человеческий характер, наблюдательность в деталях, тонкое чувство психологии, умение уловить настроение и верно передать динамику внутренней жизни героя Евдокия Нагродская, несомненно, унаследовала от матери — знаменитой Авдотьи Яковлевны Панаевой. Панаева в течение пятнадцати лет была гражданской женой Н. А. Некрасова и, по выражению К. Чуковского, подарила русской литературе «самую аппетитную книгу во всей нашей мемуарной словесности» — свои «Воспоминания». В них «живописно, драматично, ослепительно ярко» предстают А. Григорьев, Ф. Достоевский, Л. Толстой, А. Фет, Н. Добролюбов, А. Герцен. Можно думать, что и образованием, и воспитанием Нагродская многим обязана матери. Та всю жизнь страдала от бездетности и только в 46 лет узнала радость материнства. Полученные дочерью впечатления и навыки позволили ей не только тонко разбираться в изобразительном искусстве (некоторые критики даже предполагали, что автор «Гнева Диониса» — художница), но и глубоко чувствовать красоту природы, своеобразие чужих стран. В 1910-е годы Нагродская вела на Мойке известный салон, где по четвергам собиралась самая разная публика. Порой туда заходили и весьма заметные фигуры, в том числе Михаил Кузмин. Творческое наследие Нагродской обширно. В России она написала романы «Борьба микробов», «У бронзовой двери», «Злые духи», а также рассказы, в которых немало мистики и загадочных событий. В Германии и Франции появились повести «Правда о семье моей жены», «Записки Романа Васильевича», а также трехтомное историческое повествование «Река времен». В нем прослеживается история нескольких поколений дворянской семьи на фоне эпох Екатерины II и Александра I. Во всех этих книгах есть и занимательные сюжетные переплетения, и искусно выстроенные драматические и трогательные сцены; автор уверенно завязывает и развязывает сюжетные узлы, ведет героев по сложным жизненным лабиринтам. Но ни в одном из этих произведений не ощутимо в такой степени то внутреннее напряжение чувств, тот подлинный, исповедальный тон, о котором тоскует настоящий, благодарный читатель и который в полной мере присутствует в «Гневе Диониса».