Киев-город

Самый красивый город на Земле

Небольшой рассказ Михаила Афанасьевича о Киеве оставил очень сильное впечатление: в нём одновременно и свет, и боль, и какая‑то тихая усталость города после страшных лет. Это, по сути, короткая биография столицы, маленькая история большого, старинного и величественного города, который ощущается родным и любимым, даже если ты там не живёшь. В девяти главах он успевает провести читателя через древность, эпоху НЭПа, политические перевороты, церковные конфликты, упомянуть науку, религию, искусство, показать достопримечательности — и всё это в нескольких ёмких строках. Особенно трогает, как нежно Булгаков относится к Киеву: горят на солнце каштаны, над Днепром раскинулся город, а за всем этим чувствуется глубокая рана, которая не хочет затягиваться. Автор легко подтрунивает над жителями, но делает это по‑доброму и деликатно, с явной любовью к улицам, домам, мостам и скверам. Поразительно, как в 27 страниц помещается целая жизнь города: успеваешь и улыбнуться, и погрустить, и снова поверить в продолжение. Потому финальные слова звучат особенно точно: «Эх, жемчужина — Киев! Беспокойное ты место!..»

— Light

После этого рассказа внезапно появилось желание съездить в Киев — настолько живо он оживает на страницах. Всего на пятнадцати страницах Булгаков успевает показать родной город в начале века: и сам Киев, и его историю, и атмосферу того времени. Это скорее не сюжетное действие, а точная, ёмкая зарисовка, где каждое слово работает на общее впечатление, нет ни одной лишней детали. Особенно подкупает, как автор пишет о киевлянах — с мягким юмором, теплом и вниманием к их привычкам и характеру. Параллельно он затрагивает состояние церкви и осторожно выстраивает политические прогнозы, делая это ненавязчиво, но очень ясно. В итоге получился небольшой по объёму, но удивительно цельный и насыщенный текст, в котором больше всего чувствуется одно — глубокая, искренняя любовь Булгакова к своему городу.

— Solo

«Киев-город» Михаила Булгакова произвёл на меня впечатление маленького, но очень точного и живого портрета города. В очередной раз убеждаюсь, какой он мастер слова: остроумный, ироничный, с невероятно тонким чувством языка. Булгаков проводит читателя по Киеву начала XX века как по многослойной декорации: от исторического экскурса и современного ему состояния города до его достопримечательностей. Особенно запоминается раздел про киевские вывески — кажется, автору вообще важно показать город через его надписи, слухи, разговоры. Есть и сравнение киевлян с москвичами, и размышления об аскетизме, и раздел о слухах, иронично высмеивающий городские пересуды. Отдельно хочется отметить часть о науке, литературе и искусстве, где Булгаков описывает черный бюст Карла Маркса перед Думой в белой арке. Он возмущён тем, что изображение знаменитого немецкого учёного доверяют кому попало. И сцена с трёхлетней племянницей, называющей памятник «Дядя Карла. Церный», только подчёркивает всю абсурдность происходящего. В финале автор словно благословляет Киев: уставший после страшных лет, но всё ещё прекрасный, залитый солнечными пятнами над Днепром, который любил Гоголь. Булгаков верит, что город отстроят, улицы оживут, и над рекой снова встанет царственный Киев, а память о Петлюре исчезнет. Небольшое по объёму, это произведение даёт поразительно ёмкий и тёплый образ города.

— Onyx

Короткая, но невероятно насыщенная книга: в нескольких зарисовках Булгаков создает живой образ Киева на историческом сломе начала XX века. Читается не как публицистика, а как исповедальное письмо городу. Перед глазами встает и красота, и разруха: зеленые склоны, спускающиеся к мягкому, разноцветному Днепру, черно-синие ночи с электрическим крестом Св. Владимира — и рядом обугленный остов семиэтажного дома у бывшей Царской площади, пустые улицы без единой скамейки. Город живет по своим правилам: к полуночи затихает, утром чиновники расходятся по всерокомпомам, жены нянчат детей, свояченицы, чудом не уволенные, пудрятся и идут работать в «Ару». Газет киевляне не читают — считают их сплошным обманом, и новости узнают на евбазе, на еврейском базаре. Вскользь, но точно затронуты религия, литература, искусство, а над всем этим ощущается гул Истории — страшной, безумной и великой. Это именно Булгаков: для него Киев — не просто место рождения, а почти священное пространство. В «Киев-городе» чувствуется не только профессиональный взгляд, но и личная, глубокая любовь. В каждом образе проступает подлинная душа города и его неповторимая атмосфера.

— Zen

Браво, Михаил Афанасьевич!

Булгаков снова цепляет с первых строк — его слог по‑прежнему работает безотказно. Рассказ читается на одном дыхании: емко, зло, до болезненной правды. Действие разворачивается в Киеве после событий 1917–1920 годов. Автор показывает город в момент перелома: разрушения, смена идеалов, растерянность людей, давление новой власти, обесценивание привычного уклада. Много внимания уделено религии и тому, как, по мнению Булгакова, сами служители церкви подталкивают людей к «самому голому атеизму», полностью дискредитируя не только себя, но и идею веры. Особенно задевают детали быта — те же вывески: "Нельзя же, в самом деле, отбить в слове «гомеопатическая» букву «я» и думать, что благодаря этому аптека превратится из русской в украинскую". Удивительно, насколько это звучит актуально и в 2019 году, спустя сто лет. Каждую страницу хочется разбирать на цитаты: практически каждое предложение попадает точно в цель. И все равно остаётся странное утешение: веришь, что, как и тогда, через время страсти улягутся. Киев у Булгакова — настоящая жемчужина и одновременно вечно беспокойное место.

— Shadow

Трепет новой жизни

С Булгаковым я знакома слабо: в школе читала только «Мастера и Маргариту», да и то не в то время — почти ничего не помню, так что стиль автора оказался для меня заново открытием. Закрывать этот пробел решила в рамках книжного путешествия «Вокруг Света», выбрав для пункта «Украина» его очерк «Киев-город». Произведение оказалось своеобразным «историческим путеводителем» по послевоенному Киеву. В начале сентября я смотрела на Россию, Украину и Грузию глазами Стейнбека, а завершила месяц киевскими видами у Булгакова. Он строит эссе по чёткой схеме: от краткого обзора бурной истории города — войн, революций, переворотов — к зарисовкам современности 1923 года: улицы, вывески, достопримечательности, жители. Особое впечатление произвёл язык: ироничный, но не злой, с тихим смехом сквозь грусть, в которой всё равно чувствуется надежда. Булгаков много пишет не только о разрушениях и вырубленных войной киевских деревьях, изменивших облик города, но и о людях. Мне было интересно заметить перекличку с наблюдениями Стейнбека: оба подчеркивают тёплый, яркий характер украинцев и не слишком лестно сравнивают их с москвичами. Очень живыми показались эпизоды о киевском «сарафанном радио», евбазе и трех церквях, чьи различия и конфликты он описывает с юмором. Озадачил лишь раздел «Наука, литература, искусство»: он неожиданно скуден и ограничивается, по сути, упоминанием не особенно примечательной статуи Карла Маркса — хотелось большего. Зато финал эссе звучит убедительно: при всех бедах и усталости, Киев у Булгакова — город по‑своему счастливый, в котором люди продолжают жить, а не только выживать.

— Nix

"Мать городов русских" в 1923 году

Очерк Михаила Булгакова «Киев-город», напечатанный 6 июля 1923 года в газете «Накануне», оставил двойственное, но очень живое впечатление: в нём ощущаются и усталость города, и огромная авторская нежность. Текст стал для Булгакова важной ступенью на пути к «Белой гвардии». Писатель показывает Киев как «мать городов русских», прошедшую через легендарное прошлое и кошмар 1917–1920 годов, когда власть менялась до 12–18 раз; сам он пережил десять таких переворотов. С иронией описаны «завоеватели» — «железные немцы в тазах на головах», «бухгалтер Петлюра», «европеизированные кузены — польские паны», взрывавшие мосты через Днепр. Современный городу статус мрачен: скамейки и воздушный мост сожжены на дрова, но коммунальное хозяйство подаёт слабые признаки жизни, работает трамвай, на улицах чисто. Особое внимание Булгаков уделяет вывескам: языковой хаос «голярня», «перукарня», «цирульня», «молошна», «молочна», «молочарня» он противопоставляет ясной «молочной». С юмором сопоставляет москвичей — «зубастых, напористых, американизированных» — и «тихих, медленных» киевлян, которые любят слушать столичные байки, чтобы затем объявить рассказчиков лгунами. Аскетизм быта напоминает Москву 1921 года: нет оперетты, магазины беднее столичных. На этом фоне бурно живут слухи, разносимые одинокими старухами, торгующими «канделябрами» на евбазе и верящими в подобные нелепости — вроде тайного приезда в Киев епископа Кентерберийского. С горькой иронией Булгаков описывает три церкви — «старую», «живую» и автокефальную, где служат на разных языках и священники ненавидят друг друга, отталкивая людей от веры и толкая к атеизму. Наука, литература и искусство, по его словам, в упадке, но финальный аккорд всё же светлый: любимый город, измученный и разорённый, по мнению писателя, сумеет преодолеть «великую усталость» и вернуть себе царственный облик.

— Jay