Красавицы

Как остановить прекрасное мгновение

Рассказ Чехова оставил у меня ощущение лёгкой, почти щемящей грусти. Вроде бы речь идёт о красоте, о восхищении, но на фоне этого постоянно звучит тема быстротечности впечатлений и невозможности удержать момент. Чехов вспоминает две встречи с красавицами. Первая – в юности, в армянском селе Бахчи-Салах, где он вместе с дедом остановился у богатого армянина. Там он увидел его шестнадцатилетнюю дочь Машу. Чтобы передать читателю её внешность, ему мало простого описания: он сравнивает её красоту с закатом, который все созерцают и считают прекрасным, но не могут объяснить, в чём именно эта красота. При этом он всё же подробно описывает Машу: классические, строгие черты, гармония лица и фигуры, тёмные глаза, длинные ресницы, чёрные кудри, тонкая шея и юная грудь – всё складывается в единый безошибочный «аккорд природы». Интереснее всего его собственная реакция. Встреча с Машей не вызывает у него ни желания, ни восторга, а рождает тяжёлую, хотя и приятную, смутную грусть. Он жалеет и себя, и Машу, и деда, и хозяина дома, словно все они потеряли что-то важное и невозвратимое. То ли это зависть к её красоте, то ли понимание, что она не будет его, то ли ощущение случайности и недолговечности такого совершенства — Чехов сам не может до конца разобраться в себе. Вторая история — уже студенческая. Едет он на юг по железной дороге и на одной из станций видит молодую девушку, вероятно, родственницу начальника станции. Её красоту признают все мужчины вокруг, хотя если разложить черты по отдельности, идеальными оказываются только густые светлые волнистые волосы с чёрной ленточкой. Остальное — чуть вздёрнутый нос, мелкий рот, прищуренные глаза, узкие плечи — скорее обычно и даже неряшливо с точки зрения «правильности». Но именно в целом образе и особом русском типе лица проявляется её очарование. Чехов прямо говорит: если бы ей «исправить» черты по академическому канону, как у армяночки, она бы утратила своё обаяние. При этом он снова отмечает у мужчин рядом одно и то же чувство: горькую досаду от того, что жить рядом с таким воздушным существом и не влюбиться невозможно, а влюбиться — почти насмешка судьбы. Особенно если ты «сутулый, лохматый, серенький, порядочный и неглупый», а она «хорошенькая и глупенькая» и не обращает на тебя никакого внимания. В этом и есть чеховская нотка трагизма: красота возникает внезапно, озаряет жизнь, но остаётся лишь воспоминанием, которое невозможно ни продлить, ни присвоить. Прочитано в рамках марафона «Все рассказы Чехова» #234

— Rune

«Красавицы» Чехова стали для меня, пожалуй, самым точным и тонким текстом о женской — и вообще о всякой — красоте. Рассказ цепляет именно тем, что говорит не о внешности, а о непостижимом чувстве, которое возникает при ее созерцании. Чехов настойчиво подчеркивает: красота в принципе не поддается определению. Все видят, что закат прекрасен, но никто не может выразить словами, в чем именно его красота. Попытки спрятаться за словом «гармония» разбиваются о то, что сами не понимаем, как ее измеряем. Так же и с женской красотой: она у него вырывается за пределы пола и оказывается рядом с красотой природы — чем-то общим, надличным, почти внеземным. В моменты встречи с ней герой буквально «забывает о себе», как будто его выдергивают из привычной реальности. Очень тронула чеховская тема жалости: герой жалеет и себя, и дедушку, и армянина, и самих красавиц. Кажется, так он как бы отделяет красоту от ее носительницы: женщина становится «одной из всех», а красота — особой, самостоятельной сущностью. В обоих эпизодах настоящая красота встречается герою на ходу, мимолетом, оставаясь позади как некий вечный образ, а он вынужден идти дальше. В итоге рассказ оставляет ощущение редкой честности и глубины. Чехов показывает: истинная красота не только восхищает, но и обнажает, снимает гордость, делает нас беззащитными и одновременно — способными на жалость, очень близкую к любви.

— River

О красавицах и не только

Подборка чеховских рассказов в исполнении Дмитрия Савина произвела очень приятное впечатление: и выбор текстов, и чтение звучат достойно и живо. Связующей темы между рассказами почти нет: здесь и истории о красавицах, и о психически больном студенте, и о чертовщине, и о пари. Однако два текста у Чехова, на мой взгляд, всё же объединены общей идеей — поиском смысла жизни. В этих рассказах постоянно звучит вопрос: что ценнее — существование, полное страстей, радостей и тревог о будущем, или уход в аскезу, а ещё страшнее — в полное отрицание жизни, когда в ней не видишь ничего радостного? Именно этим перекликаются «Без названия» и «Пари». Первый рассказ оставляет светлое ощущение: легко представить, как монахи дальше начинают «грешить», и это невольно вызывает улыбку. «Пари» же, напротив, производит мрачное, печальное впечатление, и продолжать его сюжет в воображении совсем не тянет. В итоге каждый читатель сам решит, какой из этих чеховских вариантов отношения к жизни ему ближе.

— Ten