Красавицы

Как остановить прекрасное мгновение

Рассказ Чехова оставил у меня ощущение лёгкой, почти щемящей грусти. Вроде бы речь идёт о красоте, о восхищении, но на фоне этого постоянно звучит тема быстротечности впечатлений и невозможности удержать момент. Чехов вспоминает две встречи с красавицами. Первая – в юности, в армянском селе Бахчи-Салах, где он вместе с дедом остановился у богатого армянина. Там он увидел его шестнадцатилетнюю дочь Машу. Чтобы передать читателю её внешность, ему мало простого описания: он сравнивает её красоту с закатом, который все созерцают и считают прекрасным, но не могут объяснить, в чём именно эта красота. При этом он всё же подробно описывает Машу: классические, строгие черты, гармония лица и фигуры, тёмные глаза, длинные ресницы, чёрные кудри, тонкая шея и юная грудь – всё складывается в единый безошибочный «аккорд природы». Интереснее всего его собственная реакция. Встреча с Машей не вызывает у него ни желания, ни восторга, а рождает тяжёлую, хотя и приятную, смутную грусть. Он жалеет и себя, и Машу, и деда, и хозяина дома, словно все они потеряли что-то важное и невозвратимое. То ли это зависть к её красоте, то ли понимание, что она не будет его, то ли ощущение случайности и недолговечности такого совершенства — Чехов сам не может до конца разобраться в себе. Вторая история — уже студенческая. Едет он на юг по железной дороге и на одной из станций видит молодую девушку, вероятно, родственницу начальника станции. Её красоту признают все мужчины вокруг, хотя если разложить черты по отдельности, идеальными оказываются только густые светлые волнистые волосы с чёрной ленточкой. Остальное — чуть вздёрнутый нос, мелкий рот, прищуренные глаза, узкие плечи — скорее обычно и даже неряшливо с точки зрения «правильности». Но именно в целом образе и особом русском типе лица проявляется её очарование. Чехов прямо говорит: если бы ей «исправить» черты по академическому канону, как у армяночки, она бы утратила своё обаяние. При этом он снова отмечает у мужчин рядом одно и то же чувство: горькую досаду от того, что жить рядом с таким воздушным существом и не влюбиться невозможно, а влюбиться — почти насмешка судьбы. Особенно если ты «сутулый, лохматый, серенький, порядочный и неглупый», а она «хорошенькая и глупенькая» и не обращает на тебя никакого внимания. В этом и есть чеховская нотка трагизма: красота возникает внезапно, озаряет жизнь, но остаётся лишь воспоминанием, которое невозможно ни продлить, ни присвоить. Прочитано в рамках марафона «Все рассказы Чехова» #234